Книга Последний на курсе, страница 86 – Алекс Эвейкин

Я лежал и дышал им, не сразу поняв, что именно делаю. Дышать было нечем: узел уже забрал воздух, я считал последние вдохи, шесть, пять, четыре, и на последнем счёте мир ушёл из-под ног. Это помнилось так, как помнится ожог руке, даже если кожа сверху уже новая.

А теперь воздух был — целый, суховатый от золы, ничей. Я втягивал его мелкими глупыми глотками и боялся сделать вдох слишком глубоко — боялся, что поймают на краже.

Надо мной был потолок. Старые доски, рыжий утренний свет. Трещина, которую Мира упрямо называла бегущей собакой, хотя собака, если честно, больше походила на переломанную ложку. У правой балки висела паутина. Я годами обещал себе её смести, годами не сметал, и сейчас смотрел на неё с такой благодарностью, будто кто-то оставил мне метку: вот, смотри, это твоя комната — не палата под Кривым колодцем, не круглая каменная стена, не светоч-заморыш на полу у чужих ног.

Там было холодно. Там человек с хорошими руками напевал внутри потока и разбирал город, пока я умирал за его спиной.

Здесь внизу скрипнул станок Бричена.

Я не пошевелился. Слушал. Станок вздохнул ещё раз, неровно, как всегда, когда старая педаль цепляла край доски. Потом за окном прокричал молочник, слишком бодро для человека, который вставал раньше солнца. Где-то в стене щёлкнуло, посыпалась сухая известка. Живой дом делал свои живые, раздражающие, спасительные звуки.

Первая мысль была простая: значит, это после.

В «после» я никогда особенно не верил. В восемнадцать лет с пустым резервом не так уж много лишнего, чем можно питать веру. Но если после и существовало, оно, оказывается, было милосердно до издёвки: вернуло мне наш потолок, запах пеньки и старика Бричена под полом. Я даже не сразу испугался. Почти обрадовался, по-детски и стыдно. Раз потолок здесь, может, и Мира где-то рядом. В каком-нибудь добром углу того света, в моих носках, сердитая, что я опять долго лежу.

Я поднял руку, и рука поднялась — своя, худая, с занозой у большого пальца, которую я вчера вечером так и не вытащил. На коже не было контурной пыли, серой липкой грязи подземной палаты, следов от камня, о который я ударился плечом на спуске. Я тронул горло двумя пальцами, ждал рубца, вмятины, хоть чего-нибудь от узла.

Горло было целым. Я сглотнул, и получилось — слишком громко получилось, по-деревенски, как у испуганного мальчишки. Потом ущипнул себя за запястье. Больно, живо, глупо. Я ущипнул ещё раз, сильнее, и только тогда заметил, что пальцы дрожат.

Сны так не держат боль.

Я сел слишком резко. Лежанка скрипнула, под рёбрами качнулась пустота, и я на миг увидел вместо комнаты палату: круглую стену, чужие руки, белую звезду светоча, уходящую от меня всё дальше. Я вцепился в край одеяла. Одеяло было наше, грубое, штопаное синими нитками там, где Мира зимой прожгла его свечой и клялась, что это мышь. Нитки впились в ладонь. Комната осталась комнатой.

Я потянулся к резерву. Там была чашка — моя, привычная, обидно маленькая, пустая с ночи и медленно набирающаяся по капле, не выскребленная под колодцем, не перекрученная узлом. Та же самая чашка, с которой я просыпался всю жизнь, когда клялся себе, что сегодня-то распоряжусь ею умнее.

Тело вернулось — не сильнее и не чище: просто на место.

Одно в нём было не на месте: счёт. Дальний пульс, который я ловил с осыпи, никуда не делся — но теперь он шёл не снаружи, не из-за разломов. Он тикал во мне, под грудиной, ровно, как проглоченные часы. Я прислушался, проверил, не сердце ли. Не сердце: сердце сбивалось, а этот — нет.