Книга Последний на курсе, страница 55 – Алекс Эвейкин

— Знак слеп, — сказал хозяин.

Голос у него был негромкий и без выражения, и оттого каждое слово ложилось отдельно, с паузой, как кладут инструмент на сукно.

— За слепым знаком ходит смерть. Моим и твоим. Цена — рука, которая ломала.

Угрозы в этом не было — была цена, окончательная, рыночная. Один из загонщиков уже разматывал ремень, буднично; торговаться здесь было не принято. Торговец завыл и стал совать хозяину перстни, все разом, сдирая их с пальцев вместе с кожей.

— Межа серебра не берёт, — сказал хозяин. Так же ровно. В этих четырёх словах было больше окончательного, чем во всём остальном суде.

Я шагнул вперёд раньше, чем успел себя спросить, зачем.

— Знак можно вернуть.

Все посмотрели на меня. И хозяин тоже — впервые прямо, и я выдержал этот взгляд только потому, что в ту минуту смотрел мимо — на обломок: на оборванную линию, на свежий скол, на гнездо в межевом камне, откуда кусок выломали.

— Скол свежий, крошка не растеряна. Линию оборвали, но не спутали. Это как сломанный зуб у гребня: посадить обратно, замкнуть — будет держать. Хуже нового, лучше дыры. — Я говорил, как говорю с Тойном над работой, и от этого голос у меня не дрожал. — Я не могу прочесть ваш узор. Но мне и не надо его читать, чтобы срастить разрыв. Трещина — она на всех языках трещина.

Стало тихо. Даже торговец смолк, поняв нутром, что решается его рука.

— Городской предлагает работу, — сказал хозяин. Не вопрос; он будто проверял слова на вес. — За чужую вину.

— За свою цену, — сказал я. — Назначьте.

Что-то прошло по его лицу — тень от облака, не больше. Он чуть отступил от обломка, и это было разрешение.

— Делай. Его рука подождёт твоей работы.

Я работал на коленях, в траве, на ветру — самая странная работа моей жизни. Обломок лёг в гнездо плотно; крошку и впрямь не растеряли. Но камень не серебро, его не подогреешь тиглем, не прижмёшь клещами, не заставишь послушно сесть на припой. Я мог только одно: подвести свою нить к оборванной линии с обеих сторон разлома и держать концы друг против друга, пока чужой узор сам не узнает себя.

Я не понимал, что держу. Под пальцами был шершавый скол, под коленями — сухие стебли, во рту — вкус меди. Я чувствовал только натяжение: древнее, тяжёлое, ровное, как подземная вода. Оно брало не силу, а точность. Стоило дать больше — линия глохла, будто я заливал фитиль водой. Стоило отпустить рано — два края расходились, и в дыру снова тянуло пустотой.

Я держал мост из собственной тонкой струйки, отпускал, когда натяжение начинало брать само, и снова держал, когда оно теряло край. Держать-отпускать. Тойнова наука. Пот заливал мне глаза; соль щипала так, что руна плыла белым пятном. Где-то на середине я перестал чувствовать колени, а под конец — пальцы. Последние капли я отдавал уже со дна, ниже чашки, где обычно остаётся только страх сорваться и испортить работу, которую второй раз никто не даст.

Линия сошлась.

Я не услышал этого — это услышала степь. Трава у камней разом легла ниже, будто по ней прошла ладонь. Дыра затянулась; цепочка белых камней снова стояла целая от края до края, и через тракт опять было натянуто то невидимое, что я не умел прочесть, но теперь знал на ощупь. Я сел в траву, потому что стоять на коленях больше не мог.

Хозяин подошёл и посмотрел на шов. Долго — дольше, чем смотрел на торговца. На середине шва, где я в третий раз перехватывал натяжение, остался узелок с просяное зерно: чужой узор стерпел мою нить, но не простил перехвата. Хозяин его увидел — тронул пальцем и убрал куда-то в свой счёт.