Книга Последний на курсе, страница 52 – Алекс Эвейкин

Да, я зарёкся искать свидетелей. Но зарекался я в городе. Кромка городом не была.

Утром я сказал об этом Тойну. Он, по своему обыкновению, сперва договорил с тем, что держал в руках, — у него в тисках стоял латунный обод от фонаря, — и только потом повернулся ко мне вместе с табуретом.

— К кромочным, — повторил он без вопроса. — Та-ак.

— Они живут у самой пустоши. Если она дышит — они слышали раньше моего. И им никто не запретит сказать.

— Сказать — да, — согласился Тойн. — Тебе. У костра. А свидетелем в управу кромочный не пойдёт, и не потому, что боится. Просто город для них — чужая мастерская. Кто ж ходит чинить чужую мастерскую даром.

— Тогда зачем вы меня не отговариваете?

— Затем, что отговаривать тебя — это как мокрое полено уговаривать гореть. И мне всё равно надо к ним послать. — Он кряхтя слез с табурета, полез под верстак и выволок плоский ящичек, перевязанный пенькой. — Соль гашёная, воск, две катушки медной протяжки. Осенняя плата за стекло. Лучшее разломное стекло мне носят с кромки, — не всё ж самому по осыпям ползать. Отнесёшь — будет тебе и повод, и лицо. Купца с поручением межа терпит.

Он протянул мне ящичек — и не разжал пальцев, пока не договорил.

— Теперь слушай, и слушай так, как ты камни слушаешь. К меже без зова не суйся. Дойдёшь до белых камней — дальше ни шагу. Положишь ладонь на камень и отдашь свет. Сколько не жалко. И будешь ждать. Придут — твоё счастье. Не придут — повернёшься и уйдёшь, и это тоже будет ответ. И не торгуйся там. У них цена одна, и назначают её не тебе.

— Откуда вы всё это знаете?

— Оттуда же, откуда всё остальное. Сорок лет у стены. — Он отвернулся к ободу. — Отец мой с ними менялся, и дед менялся. Раньше полгорода знало, как у белых камней стоять. Теперь вот — я да ты. Тоже, если подумать, стёртая вещь, только её никто не выскребал. Сама истёрлась. Или помогли.

Я вышел с ящичком под мышкой и с холодком в груди: чужие слова легли рядом с моими мыслями плотнее, чем хотелось бы.

Мире я сказал, что иду за стекло, к стене, по Тойнову делу, вернусь к сумеркам. Это была правда без одного куска, и Мира, как всегда, безошибочно посмотрела ровно в то место, где куска не хватало.

— К стене — это куда?

— К восточным воротам.

— К стене, — повторила она, — это в какую сторону от стены?

— Чуть-чуть наружу. По тракту. Там до сих пор ходят люди, Мира, это не пустошь, это кромка. Тойн ходил туда сорок лет, и у него до сих пор обе руки.

— У Тойна, — сказала она, — и спроси, сколько у него знакомых, у которых не обе.

Она сунула мне в карман горбушку — насильно, как всё, что считала нужным мне всучить, — и взяла с меня слово вернуться до темноты не «постараюсь», а полное, с повторением вслух. Слова она взвешивала, как Тойн взвешивал воск: на свой безмен, без скидок. Я повторил. Засов за мной двинулся раньше, чем я дошёл до поворота лестницы.

Караульный на восточных воротах был тот же, обветренный, с алебардой-хворосторубкой. После той фляжки он смотрел на меня виновато.

— Опять за стеклом? — Он оглядел меня, ящичек, пустоту за моей спиной. — Один?

— До белых камней и обратно. Тойново поручение.

— До межевых, стало быть. — Он пожевал губами; слово подошло у него к самому краю, и он его проглотил, по новой своей науке. Сказал другое: — К сумеркам не вернёшься — скажу мастеру. И не сходи с тракта. Зверьё нынче дурное, само на тракт не лезет, но и ты к нему в траву не лезь.