Книга Последний на курсе, страница 53 – Алекс Эвейкин

Тракт за воротами был старый, мощёный когда-то, теперь — две колеи в рыжей траве. Город оборвался сразу; справа тянулась стена, серая и глухая снаружи, слева начиналась та земля, которую я видел с гребня, — степь, не решившая, чем ей быть. Трава как трава, ветер обыкновенный, только то тут, то там стояло стеклянное пёрышко, тонкое, звенящее, одно на сотню шагов, как первая седина.

И зверьё шло мне навстречу.

Звери шли поодиночке, каждый своей дорожкой, но все держали одну сторону. Заяц пересёк тракт, не покосившись на меня. Лиса прошла по обочине деловито, как посыльный. Куропатки перебежали колею, и ни одна не вспорхнула. Все они шли к стене, к человеческому духу, от которого им положено шарахаться: у них за спиной было что-то постарше человека с ящичком.

Двадцать шесть зверей за час пути. Я не хотел их считать. Само считалось.

Белые камни я увидел издалека — и сперва принял за кости.

Они стояли поперёк тракта цепочкой, уходя в траву в обе стороны: камни в половину человеческого роста, белёсые, как выгоревшая кость, вкопанные с тем тщанием, с каким вещь ставят не на год и не на сто лет. Тракт проходил между двумя из них, как в ворота. За камнями земля была та же — трава, ветер, пёрышко стекла вдалеке, — но держалась иначе, как вода за мостками.

На каждом камне была руна.

Я подошёл к ближнему, поставил ящичек в траву и стал читать. Так я думал — что стал читать. На деле я стоял перед камнем, как перед запертой дверью, и делал то, что делаю всегда: вёл вниманием по линии, ища вход, течение, след руки. Линия была глубокая, уверенная, одним движением, без поправок. А входа не было. Узор не пускал: не сопротивлялся, не жёгся — просто был устроен не из того, из чего устроено всё, что я читал за свою жизнь.

Я перепробовал всё: сбоку, понизу, через землю, через соседний камень. К концу взмок загривок, пыль налипла на мокрую шею, а руна осталась какой была: видимой, близкой, нечитаемой.

За восемнадцать лет я привык, что не могу почти ничего: ни налить, ни удержать, ни зажечь ярче кухонного огарка. Но прочесть я мог всё. И вот белый камень показывал: моё «всё» тоже имеет межу. Просто я до неё раньше не доходил.

Под страхом шевелилось ещё одно чувство, стыдное и живое: мир оказался больше моего глаза.

Я вспомнил Тойново наставление, положил ладонь на белый камень — он был тёплый, теплее воздуха, как бывает тёплой старая печь спустя сутки, — открыл резерв и отдал свет.

Я отдал немного — у меня немного и было: тонкую струйку, какой заряжал домашний светоч, две капли. Камень принял их без звука и без сияния, как сухая земля воду. Я добавил ещё каплю — за Тойна, что ли, или за наглость, с которой явился.

И стал ждать.

Ветер ходил по траве. Стена за спиной остывала. Где-то в глуби мерно тикало то, что тикало во мне уже которую неделю, — на кромке его было слышно ясней, чем в городе, как слышней река с берега. Я ждал долго; ждать я умею. Солнце сползло на ладонь. Я уже прикидывал обратную дорогу, когда из травы по ту сторону камней, шагах в тридцати, поднялся человек.

Он встал, как встают из засады, в которой пролежал, может, весь мой час. Невысокий, жилистый, в сером и буром, с лицом, обожжённым ветром до цвета его одежды. За плечом — моток ремней, у пояса — костяной свисток. Он оглядел меня, ящичек, камень, которому я отдал свет.