Книга Последний на курсе, страница 25 – Алекс Эвейкин

Мы спустились в Кальдер и пошли через него насквозь — мимо Медного моста с его семью пролётами, мимо рыбного ряда, где торговки уже драли глотки, мимо нашей лавки канатчика. В окне второго этажа мелькнула Мирина макушка: она что-то увлечённо втолковывала коту, и кот, судя по позе, проигрывал спор так же безнадёжно, как давеча воротный страж. Я не стал окликать. Незачем ей было знать, что брат с утра идёт к стене. К стене в нашем доме относились так же, как весь Кальдер: помнили, что она есть, и старались не поминать вслух, будто стена была покойником, о котором неловко.

Мы шли на восток, и город менялся с каждым кварталом. Дома жались ниже, окна щурились уже, ставни на них висели крепкие, кованые, в две петли, какие не вешают там, где спят спокойно. Лавок становилось всё меньше, кабаков всё больше. У порога одной харчевни сушилась связка дозорных плащей, все с одинаковой серой полосой пыли по подолу. Люди здесь смотрели на чужака внимательнее и дольше — привычка тех, кто живёт у края: всякое новое сперва проверь, не беда ли оно. А потом дома кончились разом, как обрезанные, и началась стена.

У восточных ворот — рабочих, узких, для дозора да для таких, как мы, — нас остановил караульный. Немолодой, обветренный до цвета стены, с алебардой, которой он явно чаще колол хворост, чем врагов.

— Тойн. Опять за стеклом. — Он отодвинул засов без лишних вопросов; видно, мастер ходил тут не впервой. — Гляди недолго там. Нынче пустошь дурит.

— Пустошь всегда дурит, — отозвался Тойн. — На то и пустошь.

— Не так дурит. — Караульный сплюнул, оглянулся на серую даль и понизил голос, хотя слышать его было некому, кроме нас. — Зверьё к стене жмётся. Третий день. Лисы, зайцы, давеча волк прошёл под самой кладкой — на людей ноль внимания, прёт от пустоши, будто там пожар. — Он пожевал губами. — А позавчера Кетиля-разведчика отрядили на дальние швы, поглядеть, отчего зверьё бежит. Не вернулся Кетиль. — Помолчал. — Бывает, конечно. Дело такое. Но…

Чего «но», он не договорил. Махнул рукой, в которой не было ответа.

— Идите уж. Только недолго, мастер. И мальца своего далеко не пускай.

— Зверьё чует раньше людей, — буркнул Тойн, когда ворота закрылись за нами, и сказал это себе, вполголоса, — я бы и не услышал, если б не привык ловить то, чего вслух не говорят. — Зверьё дурак, да нос умный.

Я запомнил и зверьё, и волка под кладкой, и Кетиля, который не вернулся. Отложил, как откладывают осколок, в котором ещё не разобрал, спящий он или с дурью внутри, — на потом, когда будет чем разбирать.

У стены я бывал и раньше — из окна, мельком, проездом, не вглядываясь. Я думал, что знаю пустоши. Я был неправ, как всякий, кто знает что-то лишь из окна.

С гребня стены пустоши открывались целиком, до самого горизонта, и это было не серое ничто, каким их малюют в нижнем городе сказочники для пугливых детей. Это было хуже. Это была земля, которая не могла решить, чем ей быть. Местами — обычная степь: рыжая трава, ветер, далёкая птица. А местами трава росла стеклом и звенела под ветром тонко, как бьётся посуда в соседней комнате; местами тёк ручей — и тёк он вверх по склону, неспешно и деловито; стояли рощи камня, выросшего за одну ночь в одну сторону, словно их причесала чья-то огромная ладонь да так и забыла причесать обратно. И сквозь всё это, далёкими швами на шкуре мира, тянулись разломы — трещины, из которых прямо сейчас совсем ничего не лезло, и от этого делалось только хуже, потому что ты стоял и ждал, когда полезет.