Книга Последний на курсе, страница 22 – Алекс Эвейкин

Она обвела чашу глазами — быстро, резко, как человек, привыкший находить цель раньше вопроса. Искала, что изменилось. И нашла. Меня. Последнего на курсе, у самой стены, с только что открытыми глазами и с лицом человека, который очень старается выглядеть так, будто всё это время просто стоял и скучал.

Наши взгляды встретились. Я отвёл первым. У меня было больше практики отводить.

Занятие после этого дожило до конца: Делн поднял руку, столпов увели обратно в свинцовые сосуды, сильные заговорили громче, чем нужно, слабые сделали вид, что не устали. Я тоже сделал вид. Согнулся будто поправить ремешок на сапоге, сплюнул кровь в пыль между плитами и растёр носком, пока никто не смотрел. Пальцы на левой руке не сразу слушались. Это было неприятно, но полезно: значит, я не выдумал цену. Хорошо бы ещё кто-нибудь выдумал благодарность, но с такими роскошами у нас в задних рядах было туго.

После практикума я уходил быстро — в задних рядах есть одно преимущество: ты ближе всех к выходу. Но в узком коридоре, на подъёме от чаши к воротам, меня нагнали — в два широких шага, как нагоняют то, что решили не упустить.

— Эй. Цоколь.

Имени моего она не помнила. Разумеется, не помнила: Делн называл его при ней, и не раз, но имена с нижней половины списка в таких головах не задерживаются.

— Что ты сделал там, в конце?

— Ничего, — сказал я. — Я стоял.

— Я почувствовала дыру. У восточного края, перед тем как догасить третьего. Там было что-то — и вдруг не стало. — Она встала передо мной, перегородив коридор, и вблизи оказалась ниже, чем казалась в чаше, и моложе. Злость её была адресована пустому месту в мире, которое не спросило её разрешения. — Заслон Хольта. Ему сорок лет. Он не мог взять и сдохнуть сам по себе ровно в ту секунду, когда мне это было нужнее всего.

Значит, она знала и руну, и имя мастера, который её ставил. Этого я не ждал. Я многого не ждал от грозы практикумов — например, что гроза помнит, чей заслон стоит у восточного края.

— Может, устал, — сказал я. — Сорок лет — это много. Всё однажды устаёт.

— Не ври мне, цоколь. — Это прозвучало без злобы, почти по-деловому. — Я весь свет вижу. Тонкого не вижу — мне так и говорили, и я не спорила, мне хватало. А ты… — Она поискала слово и не нашла того, какое искала. — Ты как-то не так смотришь. Это ведь ты погасил его. Сам. Чтобы он не лопнул мне в спину. — Она сказала это и сама, кажется, чуть удивилась, услышав, как это звучит. — В задние ряды. Где стоял ты.

— Я стоял, — повторил я. — Это всё, в чём я хорош. Стоять и смотреть.

— И врать. — Но обвинение из голоса уже ушло — осталось что-то другое. Она склонила голову набок, разглядывая меня заново, будто я был задачей, которую ей вдруг стало не лень решить. — Почему не крикнул? Я бы поправила. Мне это — раз плюнуть, у меня бы хватило и на заслон, и на столпа разом.

— Я кричал однажды, — сказал я. — Утром. Одному человеку, про трещину в его светоче. Знаешь, что он ответил?

— Что?

— «Спасибо, чашка».

Она помолчала. Потом коротко качнула головой.

— Скучно, — сказала она. — Не ты. Они. — И пнула носком сапога каменную крошку к стене так точно, что та щёлкнула в щель между плитами. — Чем у вас тут только головы заняты.

Она вдруг шагнула ближе и кивнула мне за плечо, на стену коридора, где в нише горел старый дежурный светоч.