Книга Последний на курсе, страница 24 – Алекс Эвейкин

Об одном я старался не думать: заслоны не умирают так чисто. Старый камень рвётся грязно, с выбросом, а этот лёг, как усыплённый. Любой, кто понимает в рунах и однажды посмотрит на него вблизи, увидит то же, что увидел бы я: работу. Я успокоил себя тем, что смотреть вблизи никто не станет. В Кальдере вблизи смотрели редко.

И всё-таки я нёс в себе непривычную, неудобную занозу — оттого, что один человек сегодня всё же заметил. Без похвалы, без благодарности — просто заметил, что в чаше что-то сделалось не само собой. За всю мою жизнь меня замечали ругать, замечали жалеть, замечали ставить последним; а вот так, по работе, разглядеть в общем шуме мою тихую тонкую руку не случалось никому, и я успел убедить себя, что оно и к лучшему. А тут — разглядели. Я не знал ещё, радоваться этому или пугаться, и на всякий случай делал то и другое разом. Обе половинки во мне были правы; я понял это много позже, когда меня разглядел совсем другой человек, и радости в этом уже не было никакой.

Внизу, у нижних ворот, меня, как всегда, ждала Мира — на этот раз она никого не воспитывала — сидела на тумбе и сосредоточенно зажимала в кулаке что-то светящееся: огонёк, маленький, но неровный, дышащий, то светлячок, то почти свечка. Я был у тумбы раньше, чем понял, что иду: рука сама легла поверх её кулака, а глаза сами обежали площадь — страж у ворот, две торговки, мальчишка с собакой. Никто не смотрел. Сердце стучало так, будто смотрели все.

— Видел? — прошептала она, сияя ярче своего камешка. — Маленький! Я почти научилась маленький! Как ты велел — только мне, никому больше!

— Почти, — сказал я и взял её за руку, и мы пошли вниз, в город. — Он у тебя ещё дышит. Дома покажу, как усыплять до конца. Это труднее, чем большой, — потому и учимся.

Она спрятала камешек в кулак и всю дорогу держала его закрытым, как договаривались. Я должен был думать только об этом: Мира училась маленькому, и дело шло.

Вместо этого на Медном мосту я снова и снова возвращался к другому имени — Ирис Дольган.

Дело было не в самом имени. Просто сегодня в шуме полигона один человек услышал дыру там, где все остальные видели только яркий удар. И этим человеком оказалась не Мира, не Тойн и не кто-то, кому я доверял, — первая на курсе.

Та, которая сказала: крикни.

— Сегодня без светочей, — сказал Тойн, когда я поднялся на третий виток раньше всех, как он велел. — Сегодня за стеклом пойдём. И заодно гляну, выучился ты отпускать или так и будешь таскать ведро на вытянутой руке.

Он собирался не суетясь, как делал всё: свинцовый короб под осколки, моток ветоши, кожаные рукавицы — обтёртые до блеска на больших пальцах и нигде больше. На стол легла узкая щипцовая скоба, пузырёк с гашёной солью, две полосы мокрой кожи. Значит, шли не гулять. Я давно научился читать Тойна по таким мелочам лучше, чем по словам, а слов он берёг ещё пуще, чем я. Рукавицы, стёртые только на больших пальцах, говорили о нём всё, что он сам о себе говорить не любил: всю жизнь он брал помалу и точно, потому что брать помногу ему было нечем. Сильный хватает горстью. Тойн брал по одному.

— А почему я? — спросил я. — У вас есть подмастерья поспособнее.

— Поспособнее есть, — согласился он, не оборачиваясь. — Поглазастее нет. На осыпи глаз дороже силы. Там не жечь надо, там разбирать. Идём, болтун.