Книга Последний на курсе, страница 20 – Алекс Эвейкин

Курс отрабатывал по очереди, сверху списка вниз, и я смотрел поверх ударов — на то, что за ними. Сильные гасили столпов грубо и щедро, не меряя капель. Я прикидывал за них, по застарелой привычке: у этого лишку вполовину, у того сорвалось бы, не подхвати он вовремя, третий взял с запасом впятеро там, где хватило бы и трети. Толку с этих выкладок не было ни на грош. Но голова делала их сама — с тем же успехом можно велеть себе не дышать.

Где-то в середине очереди вышел Ровен.

С нашего утреннего светоча мы не сказали друг другу ни слова, но, заметив меня у задней стены, он всё-таки нашёл секунду, чтобы бросить через плечо, негромко, для своих:

— Смотри, чашка. Учись, как гасят, когда есть чем.

Я смотрел. Я и правда учился — только не тому, чему он думал меня поучить. Ровен ударил по столпу крепко, по-честному, в полную силу, и погасил его, спору нет. Но я видел, как он это сделал: с размаху, выплеснув в полтора раза больше, чем требовалось, и весь этот лишек ушёл в стену без всякой пользы, рассеялся, пропал. Если бы за ману платили, как за воду в засуху, Ровен был бы нищим. Но за ману не платили, и Ровен был богат, а в этом мире важило только это.

— Чисто, — сказал Делн и сделал пометку. Ровен прошёл мимо меня обратно, раздувшись, и я промолчал, потому что говорить было нечего, а главное — некому.

А потом к чаше вышла Ирис Дольган, и смотреть стало не на что — стало только на неё.

Я знал её до сих пор лишь по имени да по байке про лопнувшие в шкафу стёкла. Гроза практикумов, первая на курсе, девочка, в которой маны как в грозовом облаке. Мы жили на разных этажах списка и не сказали друг другу за два года ни единого слова: ей незачем было разговаривать с цоколем, мне нечего было сказать крыше. Но посмотреть, как она работает, спускались даже мастера, и теперь я понял почему.

Рукав она не закатывала — она вообще ничего не делала картинно, и в этом-то был весь ужас. Картинность — это когда силу показывают. Ирис своей силой просто была. Она шагнула к столпу так буднично, словно шла мимо, и столп рванулся её ударить — и не успел. Она погасила его раньше, чем он довершил замах, одним коротким, почти ленивым выдохом, от которого у меня заложило уши, а на языке выступил привкус меди. Истукан осыпался искрами. Каменная чаша выдохнула вместе с ним.

И я заметил ещё одно — то, чего, наверное, не замечал больше никто, потому что все смотрели на удар, а я по привычке смотрел чуть в сторону, на людей. Рядом с Ирис никто не стоял. Вокруг первой на курсе оставался маленький пустой круг — как чистое место вокруг костра: близко тянет, а вплотную не подойдёшь. Она стояла в этом кругу одна, посреди битком набитой чаши, и принимала это таким же порядком вещей, как то, что столп осыпается от её выдоха.

— Чисто, — сказал Делн, и в его ровном усталом голосе мелькнуло живое. — Ещё.

Ей подняли сразу трёх, и это было чистое удовольствие: Делну, как и всем, просто хотелось ещё посмотреть. И вот тут я перестал любоваться. Три столпа означали втрое больше запасённой маны разом в работе, а запасённая мана не любит, когда её много в одном месте и ею распоряжаются щедро. Ирис распоряжалась щедро. Первый столп рассыпался у неё под рукой, второй — под шагом, третий ещё только поднимал каменный локоть. Красиво, расточительно — и опасно для всякого, кто смотрел бы по сторонам.