Книга Последний на курсе, страница 17 – Алекс Эвейкин

Свет опал до обычного, домашнего.

Внизу замолчал верёвочный станок старого Бричена. Через секунду в пол снизу стукнули рукоятью метлы: раз, другой.

— Верески? — донеслось глухо. — У вас там цело?

Я уже стоял между Мирой и окном, будто свет мог выскочить наружу задним числом.

— Цело, мастер Бричен! — крикнул я. — Светоч чинил.

Он что-то проворчал, но станок снова заскрипел не сразу. Мира смотрела то на пол, то на меня, и счастье в её лице впервые споткнулось о вопрос: почему взрослые стучат снизу после того, как ты просто смог?

— Я смогла! Алекс, ты видел? Видел?! Я смогла, с первого раза, ты в первый раз так не мог, скажи, не мог?

— Тише, — сказал я слишком резко.

Она замолчала на полуслове. И вот это уже заметила.

— Бричен услышит, — добавил я мягче.

— А, — сказала она и тут же перешла на шёпот, от которого восторга стало не меньше, только он сделался тайным. — Ты видел?

— Видел.

— А ты в первый раз так не мог?

— Не мог, — сказал я.

И сразу понял, что ответил не на тот вопрос. Она спрашивала о силе, а я слышал другое: значит, меня увидят?

Я очень старался, чтобы голос звучал как надо — радостно, по-братски, гордо. Кажется, вышло. Мира вскочила, заметалась по комнате, выкладывая планы, которые рождались у неё быстрее, чем она успевала их договаривать, — что теперь она тоже будет чинить светочи, и держать руну, и поступит в Веретено, и мы будем работать вместе, она сильная, а я умный, и это же лучшая пара на всём свете, правда же, лучшая?

Я кивал. Я говорил «правда». Я обнимал её, когда она в очередной раз подлетала, и смотрел поверх её макушки на домашний светоч, который ещё догорал жадным остаточным светом, не желая успокаиваться.

В одиннадцать лет, не учась ни единого дня, ни разу не открыв резерв нарочно, моя сестра только что влила в камень больше, чем я мог влить за раз на третьем курсе. Намного больше. Я видел это в потоках так же ясно, как видел залом в светоче или трещину в камне Ровена: в ней было не на донышке. В ней было — точного числа я не знал, при всей моей любви к точным числам — но много. Очень много. Может быть, столько, что хватило бы и на стену.

И я был рад. Видит небо, я был так рад, что заболело под рёбрами, в том самом месте, где обычно ноет пустой резерв. У моей сестры будет то, чего никогда не было у меня. Её никогда не поставят последней. Над ней не будут фыркать за соседним столом. Это было прекрасно — и это было страшнее всего, что я знал.

Потому что сила в Кальдере — не подарок, а повестка. Туда, куда четыре года назад ушёл отец, который и магом-то почти не был, — просто потому, что умел, и потому что позвали, и потому что, когда зовут, такие, как мы, идут.

Я держал сестру — тёплую, счастливую, оглушительно живую, пахнущую сном и нашим домом и немного гарью от вспыхнувшего светоча, — и впервые подумал ясную, холодную мысль, к которой потом возвращался не одну тысячу раз: я не хочу, чтобы её заметили. Что угодно, только не это. Пусть лучше она будет слабой, как я. Пусть над ней смеются. Пусть стоит последней. Только бы не повестка. Только бы не стена. Только бы не Заводь.

— Научишь меня? — спросила Мира мне в плечо, уже выдыхаясь после своей бури, оседая, тяжелея ко сну. — По-настоящему? Не как мастера в Веретене, а как ты — медленно, и чтобы я понимала, что делаю?