Книга Последний на курсе, страница 14 – Алекс Эвейкин

Это её устроило больше, чем устроило бы любое число: «никогда» — это слова, а «рядом» — это человек за столом, со свечой и чужим тигелем. Руки у него, может, и слабые на ману, зато на серебро — лучшие в нижнем Кальдере. Так когда-то говорили про отца. Я старался дорасти.

Мы жили над лавкой канатчика, и весь дом снизу доверху пах пенькой и смолой. Внизу, за полночь, ещё поскрипывал станок — старый Бричен сучил верёвку допоздна, и этот скрип был такой же частью нашего дома, как трещина на потолке в форме, по утверждению Миры, бегущей собаки (по-моему, кляксы), вечный сквозняк из окна и верёвочная пыль, которая забивалась в щели половиц. Две комнаты, одна свеча, один починенный мной с десяток раз светоч над столом, который я подзаряжал по вечерам. На него моего малого резерва хватало: домашний камень не площадной, ему достаточно пары капель, если не лениться каждый вечер. Небогато. Но это было наше, и держалось это на мне, и я носил это так же, как носил отцовское шильце: с гордостью, в которой больше упрямства, чем радости.

За ужином — была не крупа, был хлеб с салом и луковица на двоих, царский по нашим меркам ужин, потому что днём заплатили за починенный замок, — Мира рассказывала, как прошёл её день, и день у неё, как всегда, прошёл насыщеннее моего.

Она поссорилась с дочкой зеленщика из-за того, чья очередь быть капитаном (корабль был забор, море — лужа после дождя, команда — кот), потом помирилась, потому что капитан без команды никто, потом носила воду вдове Сольне, у которой больные ноги, и вдова дала ей сушёное яблоко, которое Мира принесла домой и разломила пополам, и половину сунула мне, не слушая возражений; потом наблюдала, как на площади бранятся два возчика, и теперь могла повторить всё, что они говорили, дословно, с интонациями, чего я ей строго-настрого делать не велел и что она тут же продемонстрировала.

— Мира.

— Я же только тебе. Чтобы ты знал, какие бывают плохие слова, и не говорил их случайно.

— Спасибо за заботу.

— Не за что, — серьёзно сказала она и доела свою половину яблока.

После ужина наступал час, который я любил больше всех прочих часов в сутках, — тот, когда дела кончились, а спать ещё рано, и можно просто быть. Я подзаряжал подсевший к ночи домашний светоч и наводил порядок на столе: раскладывал отцовский инструмент по местам, шильце к шильцу, протирал и заворачивал в тряпицу чужой тигель, чтобы наутро вернуть Тойну. Мира в это время забиралась с ногами на лавку, обхватывала колени и устраивала мне допрос.

Допросы у неё выходили обстоятельные, с уточнениями, как у настоящего дознавателя. Сегодня её интересовало Веретено — оно интересовало её всегда, потому что это было место, куда я уходил каждое утро и куда ей самой пока было нельзя.

— А правда, что у Дольган мана как гроза?

Я не сразу сообразил, откуда она знает фамилию, потом вспомнил, что Мира знала в нижнем городе всё и про всех, и имена сильных магов ходили по Кальдеру наравне с ценами на хлеб.

— Правда, — сказал я. — Сегодня слышал. В ушах звенело через весь зал.

— А ты бы так мог?

— Нет.

— А если очень-очень постараться?

— Нет, Мира. Это как рост. Сколько дано, столько дано. — Я отложил шильце. — Можно научиться лучше пользоваться тем, что есть. А больше, чем дано, не станет, как ни тянись.