Книга Последний на курсе, страница 13 – Алекс Эвейкин

Я поправил тигель за пазухой. В одном кармане лежал недоплетённый оберег, в другом — кусок Тойнова воска. Оба тянули домой. Оба требовали последнего движения, которое я пока не умел делать без лишней капли.

А наверху, на полке площадных работ, остался стоять большой светоч с серой лентой — единственная работа дня, которая меня не дождалась. Докладывать его будет Тойн, сам. Я знал это — и легче от этого не было.

Оберег я доделывал дома, вечером, при свече, и Мира придерживала.

«Придерживать» в её исполнении означало сесть напротив, положить ладони по обе стороны серебряной пластинки и сверлить взглядом мои руки так пристально, будто нить ляжет ровнее от одного её упрямства. Пальцами она уже не трогала: прошлый опыт с чихом в расплавленный воск мы оба запомнили. Толку с такого помощника не было никакого. Вреда, по совести, тоже — кроме того, что под её взглядом я начинал работать чуть-чуть напоказ, чуть-чуть красивее, чем нужно, а красивее и правильнее, как я уже говорил, далеко не всегда одно и то же. Но прогнать её я не мог. Во-первых, это был её оберег. Во-вторых, это была Мира, а Миру из комнаты не выгонишь — её можно только пережить, как пережидают дождь.

Тигель я взял у Тойна — его малый, медный, с обколотым краем, но греющий ровно, не то что мой. Мой пятнил металл, как больной светоч: край уже белеет, середина ещё холодная, и угадывай потом, где ты ошибся, а где тебя подвела вещь. Воск тоже был Тойнов, чистый, тёмный, без примеси, на которой я обычно экономлю и которую Тойн чует за версту. С чужим хорошим инструментом работа шла иначе: вещь переставала спорить с рукой каждую секунду.

— Ты дышишь через раз, — заметила Мира.

— Так надо.

— Почему?

— Потому что когда дышишь, рука едет. Чуть-чуть. На вдохе вверх, на выдохе вниз. Глазом не видно, а серебро видит.

Она тут же задержала дыхание — за компанию, из солидарности, — продержалась, надув щёки, ударов десять, побагровела и со свистом выдохнула.

— Невозможно же.

— Привыкаешь.

— Ты ненормальный, — сообщила она с глубоким уважением.

Я посадил последний завиток узора, замкнул его на руну, и серебро под жалом тёплого тигеля приняло линию чисто, без шва. Готово. По-настоящему готово на этот раз. Я подержал оберег на ладони, остывающий, и впервые за день — за два дня — почувствовал то ровное тихое довольство, ради которого, кажется, и стоит вообще что-нибудь делать руками.

— Держи. Теперь точно твой.

Мира приняла его обеими руками, бережно, как принимают живое, и сразу же надела на шею, под ворот, к самому сердцу, где уже сто двадцать три дня — и потом ещё неизвестно сколько — было пусто.

— Тёплый, — сказала она удивлённо, хотя держала уже третий мой оберег и каждый раз удивлялась одинаково.

— Руна греет, пока держит.

— А прошлый сначала тоже был тёплый.

Вот так. Всегда в одно и то же место — и в оберег, и в меня. Одиннадцать лет, а бьёт точнее иного мастера.

— Прошлый я делал хуже, — честно сказал я. — Спешил. Положил лишнюю каплю на шов. Этот лучше. Я научился.

— На сколько лучше? На сколько дней?

— Не знаю, — признался я, и она прищурилась, потому что чуяла, когда я ухожу от числа, — сама любила точные ответы. — Правда не знаю. Но дольше прежнего. А если что — починю. Я же рядом.