Книга Последний на курсе, страница 109 – Алекс Эвейкин

Я мог схватить его за ворот. Мог крикнуть лодочнику, что завтра его сын полезет за шапкой туда, где вода крутит под сваей. Но в этой жизни мальчишка ещё был ни при чём; взрослые не любят, когда чужой студент заранее спасает их детей от несостоявшейся беды. Я выбрал вещь проще.

Свёрнутый канат лежал у самого края сходен, тяжёлый, пропитанный водой. Я прошёл мимо, будто уступал дорогу купцу, и зацепил бухту носком. Канат дёрнулся, пополз, оставил мокрую дугу на досках и лёг поперёк мальчишечьей дороги к воде.

— Эй! — взвыл он, налетев на него коленом. — Ты чего пинаешься?

— Нога сама, — сказал я и поднял ладони.

— У тебя нога дурная!

Лодочник наконец обернулся и рявкнул:

— Марек! От сходен отошёл!

— Я не подходил!

Он подходил. Но теперь стоял на сухом месте, тёр колено и обиженно глядел на меня, а вода под второй сваей продолжала крутиться без добычи. Я поднял бухту, вернул её к столбику и специально долго возился с концом, чтобы мальчишка успел уйти к нижним мосткам, где мелко.

Всё. Ни геройства, ни мокрых рук: одна нога, один канат и чужое ругательство мне вслед. Утопленник из старой описи отправился жить дальше, сердясь на растяп, а я шёл от перевоза с сухим, неприлично приятным чувством человека, который вычёркивает смерти из чужого расписания между делом. Если так пойдёт, к осени я переберу весь город. Мысль была наглая. Я не стал её одёргивать.

Расплата пришла в тот же день, мелкая и глупая: тётка с горшочком, завидев меня на мосту, перешла на другую сторону и сложила пальцы от сглаза. На рынке разговор оборвался, когда я подошёл к лавке с крупой; две женщины снова заговорили только у меня за спиной, уже тише. Слово «глазливый» я поймал там же, между мешками проса и мокрой метлой. Сказано было без злобы. Засело — как заноза.

Дома Мира уже ждала за столом, готовая отчитываться за день. Я снял с её шеи оберег, проверил руну, нашёл крошечную соринку в шве, выдул, надел обратно и поцеловал её в макушку. Она терпела это с видом человека, который позволяет взрослым их странности из милосердия.

За ужином она говорила про дочку зеленщика, у которой «всё лицо как варёная морковь, только счастливая»; про кота-капитана, потребовавшего пирог с двух сторон; про Бричена, который починил канат и потом сам же о него споткнулся.

Я рассказывал в ответ. Не про Ворона, не про смерть, не про то, что город держится на снятых поясах. Но про Тойново «ты другой» рассказал. Про восемь починенных светочей. Про тёткин горшочек, только без того, откуда знал. Про водоноса — с коромыслом, которое, по моему мнению, ударило меня совершенно предательски.

Мира слушала, подперев щёку кулаком, и время от времени проверяла, не исчезло ли перо. Один раз ткнула им в луковицу, за что перу тут же был вынесен строгий выговор.

— Алекс, — сказала она наконец, — у тебя сейчас получается?

— Получается, — сказал я, подумав.

— А потом расскажешь, что именно?

— Расскажу, когда оно перестанет быть сырым.

Она кивнула, как кивают мастера на разумный срок, и стала вылавливать луковицу из похлёбки на край миски. Я её потом доем. Всегда доедал.

В этом разговоре почти не было вранья. Это и было страннее всего.

В последние дни первой жизни правда у меня стала такой, что ею нельзя накормить одиннадцатилетнюю девочку. Только испугать, придавить, испортить ей сон. А здесь вдруг завелась правда домашнего размера: целый горшочек, целый мальчишка, ровный шов, перо сойки, камешки на столе. Я выкладывал её перед Мирой и видел, как она берёт. Не всю. Столько, сколько может унести.