Книга Злая. Сказка о ведьме Запада, страница 149 – Грегори Магуайр

Эльфи часто бодрствовала по ночам. К ней возвращалась способность мыслить – возможно, под влиянием этого беспощадно открытого неба, где угасающими голосами кричали птицы, а метеоры прошивали небесную гладь росчерками знамений. Иногда она пыталась писать фениксовым пером; иногда просто сидела, складывая слова в голове, но не перенося на бумагу.

Первые дни Эльфабы за пределами монастыря были так осязаемо конкретны, что прошлые семь лет жизни уже понемногу начинали вытесняться из памяти. Всё это однородное, неразличимое время, когда она драила терракотовые полы, стараясь не окунать руки в ведро, – на уборку одной комнаты уходили часы, но никто не отмывал их столь хорошо, как она. Помогала делать домашнее вино, ухаживать за больными, работать в лазарете – он ненадолго напомнил ей Крейг-холл. Преимущество монастырской униформы в том, что не нужно стремиться быть особенной – сколько всего уникального создали Безымянный Бог или природа? Можно было бескорыстно растворяться в ритме ежедневной рутины, обрести свой путь без поисков. Вполне хватало небольших перемен: красная птица села на подоконник, значит, пришла весна; нужно сгребать с террасы листья, значит, наступила осень. Три года полного молчания, два года шёпота, а затем уход из главной обители, но вверх по церковной иерархии – ещё два года в отделении для неизлечимых, по приказу матери-настоятельницы.

Там девять месяцев, размышляла Эльфи под звёздами, подробно описывая это себе, словно рассказывала кому-то другому, она ухаживала за умирающими и за теми, кому не хватало решимости умереть. Со временем она увидела в смерти закономерность, по-своему прекрасную. Человеческое тело, как лист, ссыхается в установленный срок, если ничто не вмешивается: то одно, то другое, то третье. Эльфаба могла бы остаться сестрой милосердия навечно – аккуратно укладывать безжизненные запястья поверх накрахмаленных простыней, читая бессмысленные строки из писаний, которые почему-то помогали. Уход за умирающими был ей по силам.

Но год назад в Дом неизлечимых привезли инвалида – бледную тень того, кто когда-то был Тиббетом. И всё же он был ещё не настолько плох – свою старую знакомую он узнал даже под монашеским покрывалом и не услышал от неё ни слова. Слабый, неспособный испражняться и мочиться без помощи, с пергаментной кожей, обвисшей лоскутами, Тиббет всё равно был живее её. Он эгоистично требовал, чтобы она снова стала собой, и обращался к ней по имени. Он шутил, вспоминал забавные истории, ругал старых друзей за то, что они бросили его. Тиббет замечал, как менялась её походка день ото дня, как менялись ей мысли. Он напомнил ей, что она умеет думать. Под пристальным взглядом его полумёртвого тела она, вопреки своей воле, вновь становилась собой. Почти.

Наконец он умер, и мать-настоятельница объявила, что пришло время Эльфи уйти и искупить свои ошибки, хотя даже сама настоятельница не знала, в чём именно они заключались. Когда же ещё это делать? Пока она молода, могла бы создать семью. Возьми метлу и помни: послушание и тайна.

— Ты не можешь спать, – заметила Овси однажды ночью, когда Эльфи сидела под звёздами.

Однако хотя её мысли были богаты и сложны, слова по-прежнему давались ей с трудом, и она лишь невразумительно угукнула в ответ. Овси отпустила пару шуток, на которые Эльфи попыталась улыбнуться, но рассказчица успешно хохотала за двоих: громко, в полный голос. Это утомляло.