Книга Злая. Сказка о ведьме Запада, страница 126 – Грегори Магуайр

Ветер рвал листья с деревьев. Штурмовики продолжали выдавливать из города Животных и их пособников. Процентные ставки в банках Гилликина взлетели вверх – что хорошо для инвесторов, но плохо для тех, у кого есть кредиты с плавающей ставкой. Повсюду, особенно в центре города, отбирали заложенную недвижимость. Торговцы чересчур рано начали развешивать зелёные и золотые гирлянды в честь Лурлинских святок, пытаясь заманить в магазины настороженных и подавленных горожан.

Больше всего на свете Фиеро хотелось прогуляться по улицам Изумрудного города с Эльфабой. Нет места прекраснее для влюблённых – особенно в сумерках, когда на фоне фиолетово-синего сумеречного неба загорались золотые огни витрин. Он вдруг понял, что никогда раньше не любил. Это смущало его и пугало, и он не мог вынести в разлуке даже четыре или пять дней.

«Целую Иржи, Манека и Нор», – написал Фиеро в конце еженедельного письма Сариме. Она не могла ответить, поскольку, помимо прочего, не владела грамотой. Каким-то образом её безмолвие казалось молчаливым одобрением этого кощунства, преступающего все обеты. Жене он не отправлял поцелуев даже письменно. Он надеялся, что шоколад их успешно заменит.

* * *

Фиеро перевернулся, потянув за собой одеяло; Эльфаба потянула его обратно. В комнате было так холодно, что воздух казался осязаемым. Малки, сидя у них в ногах, терпела их возню – лишь бы оставаться рядом в тепле и периодически проявлять то, что у кошек считается лаской.

— Моя дорогая Фея, – произнёс Фиеро. – Ты, наверное, и сама это знаешь, но я не собираюсь становиться твоим соучастником в твоих таинственных делах – будь то снижение библиотечных штрафов или отмена обязательных ошейников для кошек. Однако я держу ухо востро. Квадлинги снова под пятой маршевой милиции. По крайней мере, так говорят у нас в клубе, за газетами и трубками. Вроде бы целая армейская дивизия прошла по Краю Квадлингов аж до Квойре – как обычно, огнём и мечом. Твой отец, брат и Нессароза – они всё ещё там?

Какое-то время Эльфаба молчала. Казалось, она не столько подбирала слова, сколько пыталась что-то припомнить. В выражении её лица читалась растерянность, даже раздражение. Наконец она сказала:

— Мы жили в Квойре какое-то время, когда мне было лет десять. Это чудной приземистый городок на болотах. Половина улиц – каналы. Крыши низкие, окна с решётками или жалюзи, чтобы было и заграждение, и вентиляция. Сырой воздух и буйная растительность – огромные круглые листья пальм, словно плоские стёганые подушки. На ветру они всё время бились друг об друга с тихим скрипом – тиррр-тиррр, тиррр-тиррр.

— Не знаю, осталось ли от Квойре хоть что-то, – осторожно сказал Фиеро. – Если слухи, которые я слышал, верны.

— Нет, папа сейчас не там, слава… чему угодно, кому угодно или ничему вовсе, – продолжила Эльфаба. – По крайней мере, если ничего не изменилось. Добрые жители Квойре не слишком откликались на миссионерские усилия. Они приглашали нас с папой к себе, угощали крошечными влажными лепёшками и чуть тёплым чаем из красной мяты. Мы сидели на низких заплесневелых подушках, отгоняли гекконов и пауков подальше в тени. Папа заводил шарманку о милосердном Безымянном Боге и прибегал к своему излюбленному аргументу: указывал на меня как на доказательство того, что Бог расположен ко всем живым созданиям. Я с жутковатой любезностью скалилась и пела гимны – папа всегда признавал только церковную музыку. Я была ужасно застенчивой и стыдилась своего цвета кожи, но папа убедил меня, что это дело великой важности. Как правило, кроткие жители Квойре становились заложниками собственного гостеприимства. Вовлекались в молитвы к Безымянному Богу, но не сказать, чтобы вкладывали в это душу. Думаю, я куда яснее, чем папа, осознавала, насколько мы бесполезны, – и это приводило меня в намного большее уныние.