Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 272 – Дэниел Абрахам

Семай нахмурился и принял позу, какой обычно выражают желание уточнить вопрос.

— Его в любом случае предадут смерти. Если это он убил Биитру, казнят за Биитру. Если же он невиновен, Данат убьет его, чтобы не мог претендовать на престол.

— Да, похоже на то, – согласился Маати. – На сегодняшний день я испытал все доступные средства. Но если окажется, что можно сделать что-то еще, я это сделаю.

— Чтобы спасти учителя, – понимающе кивнул Семай.

— Чтобы спать спокойнее, чем спал последние двадцать лет, – поправил его Маати. – И если кто-нибудь спросит, с чистой совестью ответить: я сделал все, что было в моих силах. Для меня иметь такую возможность даже важнее, чем спасти ему жизнь.

Семая определенно озадачили слова Маати, но тот просто не знал, как иначе выразить мысль, не упомянув о сыне и вообще не наболтав лишнего.

Повисла пауза.

Наконец Семай изобразил позу принятия такого объяснения и, чуть склонив голову набок, спросил:

— Маати-кво, простите, но… когда вы в последний раз спали?

Маати пропустил этот вопрос мимо ушей и с улыбкой сказал:

— Собираюсь поговорить со стражником из тех, что видели, как убили ассасина. И вот подумал: не мог бы ты найти какого-нибудь слугу из дворца Даната? Я бы позже вечером немного побеседовал с ним. Есть у меня несколько вопросов насчет его хозяина…

Даната Мати встречали как героя: улицы города заполнились толпами распевающих веселые песни горожан, на площадях устроили народные гулянья, на мостовых вдоль домов танцевали девушки с вплетенными в волосы летними цветами. Данат взирал на жителей из украшенного золотом и серебром паланкина, как заботливый отец на своих любимых расшалившихся чад.

Идаан была во дворце, когда пришла весть, что Данат Мати дожидается у моста отцовского позволения войти в город. Она спустилась следом за гонцом, чтобы своими глазами увидеть, как ворота распахнутся и праздник выплеснется на темные каменные улицы.

Этот город с тем же ликованием встречал бы Кайина, останься в живых он, а не его брат.

Пока процессия Даната медленно шествовала через толпы, Идаан вернулась в дворцовый городок.

Утхайемцы нарядились в лучшие одежды; свою радость они выражали почти так же невоздержанно, как простой люд. Представители знатных семей будто бы случайно собрались у входа в парадный зал Третьего дворца.

Идаан наблюдала за утхайемцами и внимала музыкантам и певцам – те вдохновенно исполняли прекрасные баллады о том, как великие воины возвращались с полей сражений, и о том, как с новыми поколениями наступали новые времена и менялась жизнь всего народа. Баллады восхваляли идеальный миропорядок, словно не было в этом мире ни Биитры, ни Кайина. Словно колесо этого миропорядка не было густо смазано кровью семьи Идаан.

Она воспринимала все это спокойно, с таким видом, будто сама испытывала если не восторг, то неподдельное удовольствие, но ее душа корчилась от отвращения к происходящему вокруг.

И когда Данат вышел из паланкина в просторном дворе, собравшиеся там ударились в ликующий крик… и Идаан тоже.

Данат поднял раскрытые ладони и широко улыбнулся. Он сиял от радости, точно ребенок, получивший подарки в Ночь свечей.

А потом он отыскал взглядом сестру и уверенно двинулся к ней через толпу. Идаан гордо вскинула подбородок и приняла позу приветствия. А как иначе? Ведь именно так и должна поступить дочь хая. Данат никак не среагировал на ее позу, просто заграбастал в объятия, оторвал от земли и закружил, будто она была легче пушинки.