Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 314 – Дэниел Абрахам

— Она, – поправил Ота. – Где она.

Данат удивленно моргнул и сник.

— Твой план никуда не годится. Как ни спеши, слухи все равно летят быстрее. Когда она узнает о вашем приближении, вы быстро это поймете, потому что ослепнете, как гальты.

— Ты знал? – тихо спросил Данат.

— Кое-что – да, мне докладывали, – сказал Ота. (Его конь беспокойно мотнул гривой.) – Я принял некоторые меры. Правда, недооценил, как далеко все зашло. В Утани ехать не нужно. Мы отправимся на запад, в сторону Патая. Вышлем дозор, чтобы останавливал каждого посыльного, который направляется на юг. Я жду письма, но его можно перехватить по дороге.

— Тебе нельзя уезжать. Ты нужен здесь. Пусть все видят, что страной правит твердая рука.

— Они и так видят. Это рука поэта.

Сын растерянно поглядел на телеги. Он нервничал. Оте захотелось рассказать ему все: о замысле Маати и его письме, о том, что в этом замешана Эя, об охоте, которую ведет Идаан. Император сдержался. Не сейчас. Слишком много вокруг чужих ушей.

— Папа-кя, – сказал Данат, – останься. Людям нужно…

— Людям нужно, чтобы мы покончили с поэтами, – перебил его Ота и вспомнил, что среди поэтов его родная дочь.

На вздох он представил Эю. В его воображении она всегда была девочкой, а не взрослой женщиной. Он увидел ее темные глаза. Вспомнил, как она морщила лоб, наблюдая за работой придворных лекарей. Почувствовал тепло ее маленького тела. Когда родничок на голове у малышки еще не затянулся, ее дыхание пахло кисловатым молоком. Того, что происходит сейчас, могло и не случиться, подумал Ота.

С другой стороны, все к тому и шло.

— Мы сделаем это вместе. Вдвоем.

— Папа…

— Не указывай мне, Данат-кя, – мягко сказал он. – Император – я.

Юноша хотел возразить, бросил на отца растерянный, полный страдания взгляд и наконец сдался. Воины отводили глаза. Паровые телеги тряслись, пофыркивая. Шатры, стоявшие на них, были побольше иных домов, где Оте доводилось жить мальчишкой. В груди снова закипела злость. Данат, Эя, Идаан и Маати были тут ни при чем. Он злился на самих богов, на судьбу, что дала ему такое испытание, и эта горечь жгла сердце.

— Вперед! – приказал император. – На запад. Медлить нельзя!

В три ладони после полудня они проскакали под аркой городских ворот. Мужчины и женщины покинули свои дома, выстроились вдоль улиц. Некоторые славили воинов, остальные просто смотрели. Немногим верилось, что старик во главе отряда и есть сам император.

К западу постройки стали приземистыми, вместо черепицы на крышах лежали посеревшие от сырости доски или тростник. Граница между окраиной Сарайкета и предместьями была почти незаметна. Телеги сторонились, освобождая всадникам путь. Дворняги лаяли на них из высокой травы или бежали следом, держась на расстоянии выстрела. Солнце скатилось ниже, ударило в глаза. Ота сморгнул слезы.

Воспоминания хлынули на него, словно вечерний ливень. Ночь в глинобитной хижине. Первый конь, которого дали ему, когда он занялся благородным ремеслом и стал посыльным Дома Сиянти. Ота путешествовал по этим самым дорогам. Давным-давно, когда его темные волосы еще не знали седины, спина не горбилась, а Киян была самой прелестной хозяйкой постоялого двора на всем белом свете.

Ехали, пока совсем не стемнело, на ночлег остановились у пруда. Ота стоял, глядя на черную воду, еще не схваченную льдом. Каждая косточка ныла, он не знал, получится ли сегодня уснуть. Стоило наклониться, как мышцы живота пронзала боль. За много лет император слишком привык путешествовать в удобном паланкине. Ота еще не позабыл то приятное изнеможение, которое чувствуешь после целого дня в седле, и его теперешние страдания не имели с этим ничего общего. Он подумал, не отдохнуть ли на прохладной, влажной траве, но боялся, что, если сядет, не сможет подняться.