Книга Сын, о котором ты не знал, страница 56 – Ева Шах

Но правда была в другом.

Я ждала.

Каждый раз, когда экран загорался, сердце дёргалось быстрее, чем должно.

Потому что любовь не умерла. Просто я перестала позволять ей командовать моими ногами.

В конце месяца он написал.

Одно короткое сообщение:

“Ты родила?”

У меня похолодели пальцы.

Я сидела на кровати, Мирон сопел рядом в коконе, а я смотрела на эти два слова и чувствовала, как весь воздух в комнате становится густым.

Он знает.

Или почти знает.

Или просто чувствует, как всегда чувствовал меня слишком точно.

Я не ответила.

Конечно, не ответила.

Но в ту ночь не спала до рассвета.

Сообщение от Артёма стало трещиной, через которую в мою новую жизнь снова полез старый страх.

Раньше он был размыт: когда-нибудь узнает, однажды догадается, возможно, увидит, может быть, почувствует. После этого вопроса страх стал конкретным.

Он уже где-то рядом с правдой.

Неизвестно как.

Неизвестно насколько.

Но рядом.

Мама заметила моё состояние сразу.

— Что опять?

Я молча протянула ей телефон.

Она прочитала, побледнела и села напротив меня.

— Может, совпадение?

Я усмехнулась.

— У Артёма? Совпадение?

— Ева…

— Он не пишет месяцами. А потом вдруг именно это? Нет. Он что-то знает.

Мирон заворочался в кроватке, заскулил во сне. Я сразу встала, наклонилась к нему, машинально поправила пелёнку. Мамино молчание давило между лопаток.

— Что будем делать? — спросила она наконец.

Я выпрямилась.

Положила ладонь сыну на грудь.

Маленькая клеточка поднималась ровно, спокойно. Он вообще спал удивительно серьёзно, будто с самого рождения знал: мир вокруг слишком громкий и кто-то должен сохранять достоинство.

— Ничего, — сказала я. — Опять ничего.

— Ева, может, всё-таки пора…

— Нет.

— Но он уже догадывается.

— Догадываться — это не знать.

Мама посмотрела очень устало.

— Ты загоняешь себя в угол.

— Я уже в нём.

Наверное, я и сама слышала в своём голосе не упрямство, а усталую ярость загнанного человека. Но отступать было уже страшнее, чем идти дальше.

В тот же день я сменила настройки приватности везде, где только можно. Попросила Сашу убрать все фотографии ребёнка из общих сторис и не выкладывать ничего, по чему можно определить район, дом или даже цвет обоев в детской. Сменила педиатра на частного. Начала выходить гулять в другое время.

Это было безумие.

Да.

Но материнское безумие часто выглядит очень рационально изнутри.

Артём написал снова через два дня:

“Ответь.”

Я выключила телефон на сутки.

Потом включила — и увидела ещё три пропущенных звонка и одно сообщение от его отца:

“Он не успокоится. Поговорите.”

Я почти рассмеялась.

Смешно.

Все вокруг считают, что разговор — это решение.

Будто слова способны обезвредить мужчину, который привык всегда брать своё.

Саша, кстати, тоже начала давить.

Мы сидели у меня на кухне, она пила чай, я — уже холодный кофе, который третий час никак не могла допить, потому что Мирон то ел, то икал, то решил, что спать — это для слабаков.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Поэтому скажу неприятное.

— Начинается.

— Да. Начинается. Так вот. Ты загоняешь себя в паранойю. Я понимаю, почему. Правда. Но дальше будет только хуже.

Я покачала сына на руках.

— И что ты предлагаешь?

— Контролируемый разговор. На твоих условиях. С адвокатом, если надо. С мамой рядом. Но чтобы он не рыл землю сам.