Книга Сын, о котором ты не знал, страница 55 – Ева Шах

Мне казалось, я не смогу. Что тело сейчас просто расколется. Что я слишком маленькая, слишком измученная, слишком одинокая для такой огромной боли.

А потом мне положили его на грудь.

Тёплого.

Скользкого.

Кричащего.

Живого.

— Поздравляем, у вас мальчик.

Я смотрела на него сквозь слёзы и вообще не понимала, как мир после этого должен продолжать существовать в прежнем виде.

Он был крошечный.

Мой.

Смятый, красный, сердитый.

Совершенный.

— Мирон, — шепнула я, целуя мокрый лобик. — Мой хороший.

Он заплакал громче.

А я вместе с ним.

Потому что никогда ещё не чувствовала такой чистой, дикой, разрывающей любви.

А потом он открыл глаза.

Совсем ненадолго.

И у меня внутри всё оборвалось.

Потому что в этом маленьком, невозможном лице уже были черты его отца.

Тот же лоб.

Те же тёмные ресницы.

Тот же поворот бровей.

Я прижала сына к себе крепче, закрыла глаза и поняла:

что бы я ни делала дальше, спрятать прошлое окончательно у меня всё равно не получится.

Оно уже лежит у меня на груди.

И дышит.

Первые недели после родов — это не счастье в чистом виде.

Это счастье вперемешку с кровью, молоком, бессонницей, страхом и таким уровнем нежности, что от него иногда хочется просто сесть на пол и рыдать.

Я не знала, что можно уставать до дрожи в коленях и при этом быть бесконечно благодарной за каждую секунду.

Мирон был крошечный.

Тёплый.

Тяжёлый ровно настолько, чтобы, взяв его на руки, я снова и снова поражалась: неужели это всё моё? Неужели я правда его мама?

Он ел каждые два часа. Потом срыгивал. Потом плакал. Потом засыпал на пятнадцать минут. Потом снова хотел есть. Я жила циклами в сорок минут, и иногда мне казалось, что слово “время” больше ничего не значит.

Мама помогала как могла. Без неё я бы, наверное, просто развалилась в первую же неделю. Она готовила, гладила пелёнки, укачивала внука, пока я мылась быстрее солдата на фронте, напоминала поесть, ругалась, если я сидела голодная с ребёнком у груди по три часа подряд.

— Ева, ты рухнешь, если не начнёшь хотя бы чай пить вовремя.

— Потом.

— Нет такого слова у кормящих матерей.

Саша влетала вихрем, приносила подгузники, кремы, смешные слипики с надписями вроде “будущий разбиватель сердец”, а потом сидела рядом, глядя на Мирона с таким восторгом, будто он изобрёл электричество.

— Он вообще законно такой красивый? — шептала она. — Я не могу.

Я улыбалась и смотрела на сына.

Он и правда был красивый.

С каждым днём всё больше.

И с каждым днём всё отчётливее напоминал Артёма.

Это было почти физически тяжело.

Когда Мирон хмурился во сне — как отец.

Когда упрямо отворачивал голову, если не хотел брать грудь, — как отец.

Когда смотрел серьёзно, не по-детски внимательно, — как отец.

И я каждый раз чувствовала одновременно две волны:

любовь к сыну

и боль от памяти.

Я почти не выходила из дома. Только короткие прогулки с коляской во дворе, пока не слишком холодно, или походы в поликлинику. Мир сузился до размеров квартиры, кухни, детской и тех нескольких часов в день, когда Мирон спал у меня на груди, а я боялась даже пошевелиться, чтобы не разбудить.

И всё же даже в этом почти затворничестве прошлое не переставало стучать.

Артём не писал месяц.

Целый месяц.

Я говорила себе, что это хорошо. Что так и надо. Что тишина — мой шанс научиться жить окончательно без него.