Книга Сын, о котором ты не знал, страница 52 – Ева Шах

Какой позор.

Какое унижение — любить человека даже там, где давно решила от него спасаться.

Ночью, лёжа в горячке, я вдруг представила, что было бы, скажи я ему сейчас правду.

Он бы приехал.

Срочно. Немедленно. Без спроса. Забрал бы меня в лучшую клинику. Поднял бы на уши врачей. Купил бы всё. Контролировал бы всё. Любил бы по-своему — сильно, душно, тотально.

И, может быть, мне стало бы легче физически.

Но я снова перестала бы принадлежать себе.

С этой мыслью я уснула.

А утром поняла, что всё-таки начинаю ненавидеть выбор, который сама же и сделала.

Новый год мы встречали тихо.

Без шума.

Без компаний.

Мама настояла на салатах, Саша приволокла безалкогольное шампанское, я сидела в мягком платье цвета молока и гладила большой уже живот, на который Мирон отвечал особенно активными толчками, будто тоже чувствовал общее возбуждение праздника.

— У тебя сын будет тусовщик, — заявила Саша, приложив ладонь к моему животу и получив ощутимый пинок. — Ого! Это за что?!

— За фамильярность, — фыркнула я.

Мама улыбалась, глядя на нас.

И где-то под этой домашней, почти уютной картинкой жила моя постоянная боль: должно было быть иначе. Должен был быть он. Должен был стоять рядом, спорить про ёлку, есть оливье, целовать мой живот и, возможно, впервые в жизни по-настоящему учиться быть мягким.

Но его не было.

И это было моим выбором.

В двенадцать, пока по телевизору что-то говорили нарядные люди в студии, я поймала себя на том, что всё равно думаю о нём.

Где он сейчас?

Один?

С кем-то?

Пьёт?

Работает?

Вспоминает ли меня?

И самое мерзкое — я всё ещё хотела, чтобы вспоминал.

После полуночи, когда мама уже ушла спать, а Саша поехала к своим, я осталась одна в гостиной с гирляндами, тихой музыкой и животом, в котором мой сын явно решил устроить вечеринку.

Телефон загорелся.

Сообщение.

От Артёма.

“С Новым годом, жена.”

Я уставилась в экран.

Жена.

Боже.

Даже сейчас.

Даже после суда.

Даже после месяцев разлуки.

У меня мгновенно выступили слёзы.

Я не должна была отвечать.

Не должна.

Но беременные женщины, одинокие в новогоднюю ночь, редко принимают самые мудрые решения.

Я написала:

“Я больше не жена.”

Ответ пришёл почти сразу:

“Для бумаги — нет. Для меня — да.”

Я прижала телефон к груди и закрыла глаза.

Мирон толкнулся так резко, что я охнула.

— Да знаю я, — прошептала животу. — Знаю.

Я выключила телефон.

Потому что если бы продолжила, начала бы тонуть.

Но всю ночь мне снился он.

Как подходит сзади, кладёт ладонь на мой живот и шепчет:

— Сын?

Я проснулась в слезах.

В январе всё почти рухнуло.

На тридцать первой неделе у меня поднялось давление.

Сначала просто шумело в ушах. Потом поплыли мушки перед глазами. Ноги отекли так, что я едва влезла в сапоги, а к вечеру голова болела уже так, будто кто-то закручивал внутри черепа металлический обруч.

Мама испугалась первой.

— Мы едем в больницу.

— Подожди, может, просто устала…

— Никаких “устала”. Вставай.

В приёмном меня осмотрели быстро, оставили на сутки под наблюдением, а потом ещё на двое. Врачи говорили спокойно, но я всё равно слышала под их словами главное: риск. Контроль. Не нервничать. Следить. Беречься.

Не нервничать.

Ха.

Лежать в палате было невыносимо. Белые стены, чужие вздохи, бесконечные шаги в коридоре и время, которое тянется медленнее боли. Я старалась читать, смотреть сериалы, переписываться с Сашей, но всё равно каждую ночь лежала с ладонью на животе и считала шевеления.