Книга Яйца всмятку, страница 87 – Мари Соль

Я молчу. Просто молча смотрю на него.

— Гена, ей, блядь, посоветовал! Чё у тебя с этим Геной, а? Шуры-муры?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сорокин не даёт вставить слова:

— Твой Генка грёбаный химик! Насколько я знаю, он не банкир! И всё, что он может, это ковыряться в своих пробирках! А ты... Ты! — тянет воздух сквозь зубы, — Ты доверила деньги... ему?

— Не ему, а банку, Жень, — отвечаю как можно мягче. Честно сказать, никогда не боялась своего мужа так, как сейчас. Не знала, насколько ему дороги эти деньги. Что ради них он способен смешать меня с грязью, — И Гена, он гораздо умнее тебя в этом плане.

— Да что ты? — язвительно фыркает Женька.

— Да, — пожимаю плечами, — Мы бы уже заработали, если бы раньше открыли вклад.

— Что ты заладила? Вклад! Вклад! Как сорока! — кривит он губы презрительно. Того и гляди, сплюнет на пол.

Я молчу. Жду, чем закончится.

— Мне-то что теперь делать?! — взрывается Женька.

Я пожимаю плечами:

— Ждать.

— Чего ждать?! Чего? Мне сейчас эти деньги нужны, понимаешь! У меня трансмиссия полетела! Мне к мастеру надо! — машет руками у меня перед лицом.

Я отстраняюсь, чтобы опять случайно не получить от него оплеуху.

— Эту старую рухлядь давно уже на свалку пора отправить, — говорю тихо, имея ввиду его бэху.

— На свалку?! — смеётся Сорокин, — На свалку? Да это тебя на свалку пора давно! Это ты рухлядь старая!

И выбегает из кухни, как зверь.

Я так и стою, прижимаясь к подоконнику мягким местом. С руками, сцепленными на груди. Словно оплёванная! Надеюсь, сейчас он обернётся, попросит прощения? Скажет: «Прости, я погорячился, Оль! Ты не рухлядь. Не старая. Ты молодая, красивая женщина. Это я — старый глупый дурак».

Но Сорокин, обувшись, как пуля, вылетает из нашей квартиры. А затем возвращается, чтобы оставить ключи. Те громко звенят, упав на тумбочку. От этого звука я вздрагиваю.

Когда оцепенение спадает, то заставляю себя подойти и сложить связку его ключей к прочим, в корзинку. Ловлю свой собственный взгляд в зеркале. Становится так больно и так омерзительно! А я ещё губы накрасила, дура...

Стираю помаду, снимаю серёжки. Никуда я уже не пойду!

Женя

Мать давно живёт с тёткой, со своей сестрой. Теперь они — кумушки. Как две клуши! Одна в разводе, другая — вдова. Обе работают на птицефабрике. Обе вышли на пенсию, но продолжают работать.

Раньше мы жили здесь, в городе. Это потом мать слиняла в Тепличный, когда убили отца. В том, что его именно убили в тюрьме, я уверен! Как говорится, «присел на перо». Отсиживал он за одного фраера, потому в воровской среде его чтят до сих пор. Бандитствовать начал ещё до моего рождения. Колесил на машине, наводки давал на барыг. Дружки приезжали и вершили своё правосудие. «Крышевали», в общем.

Блатным он никогда не был. Был простым «мужиком». А они не имеют права голоса и не участвуют в разборках. Но причастны к делам и всегда на подхвате. Имел свой барыш с общака и довольствовался этим до поры до времени. Когда начал залупаться, тут его и закрыли! Мол, отсидишь, а тебе ещё денег заплатят.

Весть о том, что отца не стало, мы получили от его корешей. «Кореша», как называл их сам папа, взяли меня и маманю под свою опеку. Как делали со всеми семьями, оставшимися без «кормильца». К ней даже сватался кто-то из ушлых! Но мать была непреклонна. Ума не приложу, за что она любила его! Но ведь любила. До сих пор на могилу ездит дважды в год. Если я не могу подвезти, снаряжает кого-то из общих знакомых.