Книга Яйца всмятку, страница 90 – Мари Соль

— Ну, что уж теперь, — выдыхаю.

Отчаявшись добиться от яиц нужной консистенции, мама садится за стол:

— Почему?

— Что, почему? — хмурюсь я.

— Не прикидывайся! У меня пока склероза нет! Почему Ольга хочет с тобой разводиться?

«Не забыла, ну надо же», — с досадой думаю я. А склероз бы сейчас был не лишним…

— Вот так ей захотелось потому что, — отвечаю я матери. Отчасти радуясь тому, что роль первоисточника выпала мне. С другой стороны, тяготясь этой ролью.

— Это с чего бы ей так захотелось? — всплёскивает мама руками.

«Вот у неё и спроси!», — собираюсь сказать. Но вовремя себя останавливаю. Она же спросит! В конце концов, она действительно спросит. И узнает о том, что я изменил. Лучше покаяться…

— Ну, она в обиде, — начинаю издалека подбираться к главному.

— За что? — терпеливо «толкает в спину» мама.

Я долго гоняю во рту скорлупу, что попала на зуб. В итоге плюю на ладонь. И бросаю к прочим очисткам.

— За измену.

За столом воцаряется молчание. Мне так охота поднять глаза и увидеть лицо мамы. Какое оно сейчас? Удивлённое? Или разочарованное? Злое навряд ли. Мать злиться не умеет. Только «понарошку».

— Ну, вот, — произносит она, — Дождались. Кровь не водица.

— О чём ты? — смотрю на неё.

Мама сжимает до бледности губы:

— Вот оно где проявилось, отцовское семя.

— Да… чего ты? — бросает меня назад этой репликой, — Причём тут отец?

— Да притом! Что он тоже…, — она не заканчивает эту фразу. Но я знаю концовку: «Он тоже мне изменял. Постоянно! А я терпела. А не нужно было терпеть». Миллион раз уже слышал подобное.

— Наследственность здесь ни при чём! — гаркаю я, — И закончили с этим!

Знает ведь, как я не люблю этих сравнений. Что самое пакостное для меня — это быть сравнимым с отцом. И самый лучший способ меня уязвить, это сказать: «Ты вылитый папа». Да, внешне, я может и вылитый! Но только я не он.

— А ты же мне обещал, что не будешь таким, как отец, — заводит «шарманку».

— Я не такой! Я ж не вор! — со своей стороны я давлю на больное. Матери очень не нравится, когда я называю его бандитом, или вором. То есть называю вещи своими именами.

— Ну, а кто ты? — возмущается мама, — Ты украл у неё драгоценное время! Сколько длится эта твоя связь?

Я думаю: «Говорить, или нет, что три года?». Ольга всё равно скажет. Не скрыть.

— Три года, — роняю.

Вместо ответа мать вздыхает с досадой:

— Ой, батюшки! Вылитый папка. Вот он тоже с последней три года кутил, до того, как его посадили.

— Так, ну всё! — я встаю.

— Ты куда? — удивляется мама, — А яички?

— Обойдусь, — отвечаю.

— Обиделся что ли? Подумаешь, цаца! — привычка «ботать по фене» иногда проскальзывает в её разговоре, даже спустя столько лет.

Последние годы отсидки отца были трудными. Мать, как будто предчувствуя, готовила почву. Всё боялась, что нас предадут. И уболтала тёть Таню приютить, если что. Та как раз была после развода! Так что с охотой «взяла на постой».

— Вот, десяток возьми! — суёт мать в пакет упаковку яиц.

Я молчу. Обуваюсь.

— Ну, и что же ты думаешь делать? Вот так вот оставишь семью и уйдёшь с полюбовницей жить? — слышу сзади язвительный голос.

— Мам! Ты вообще-то мать моя, — решаю напомнить, — Должна быть на моей стороне, что бы ни случилось.

— Так я на твоей стороне! — говорит, вскинув брови, а затем уточняет, — Как мать! А как женщина, я на стороне Ольги. Потому, что понимаю её. И что мне, по-твоему, делать? Разорваться надвое?