Книга Не ругайся, адвокат, страница 4 – Ария Янтарь

Я вылетел на крыльцо и увидел их.

Старая серая «Лада». Ржавые колёсные диски, наклейка «Уступи дорогу» на заднем стекле. Тётя Вера — я узнал её по фотографиям, которые Руслан показывал, когда жаловался на родственников. Короткая стрижка, пёстрый плащ в цветочек, сапоги на низком ходу. Она что-то говорила, наклоняясь к задней двери. Дядя Коля в старой дублёнке уже сидел на водительском месте, вставив ключ в замок зажигания. И она.

Катя.

Я видел её всего несколько раз в жизни. В первый раз — восемь лет назад, мелкая вихрастая девчонка с разбитой коленкой и злым взглядом. Она тогда спросила: «Ты кто такой?», и Руслан засмеялся: «Это мой друг, он хороший». Она не поверила. Во второй раз — пять лет назад, она уже была подростком, провожала брата взглядом исподлобья, когда тот выходил из подъезда. Я сидел в машине и видел в зеркале заднего вида, как она стоит у окна, прижав лоб к стеклу. Всегда раздражала девчонка… Руслан из-за неё упахивался и жизни не видел. Ни отношений, ни дня покоя. Вечно ему проблемы устраивала, а он и не жаловался.

И вот сейчас третья встреча.

Я увидел её спину. Хрупкие плечи, обтянутые серой кофтой, ткань намокла и прилипла к телу, обрисовав острые лопатки. Тонкая шея, на которой проступали позвонки. Такая хрупка, худая, и теперь никому ненужная. Волосы мокрые, слиплись в тёмные сосульки, свисали до середины спины. Она шла к машине нехотя, ноги волочились, будто тащили за собой невидимые гири. Тётя Вера легонько подталкивала её в спину.

Я хотел крикнуть, но губы не слушались. Горло сжала судорога, и единственное, что вырвалось наружу, — короткий, беззвучный выдох.

Дядя Коля захлопнул заднюю дверцу «Лады», и силуэт Кати внутри уже темнел за мутным стеклом. Мотор кашлянул и завёлся с третьей попытки. Машина отъехала от бордюра, колёса зашумели по лужам, и грязная вода разлетелась в стороны веером брызг.

Серая «Лада» свернула за угол и исчезла.

— Друг, — сказал я вслух. — Я выполню обещание.

Капля скатилась по щеке. По подбородку. Упала на белоснежный воротник рубашки, оставив тёмное пятно. Дождь или слеза — кто теперь разберёт.

— Твоя сестра ни в чём нуждаться не будет.

Катя

Хоронить брата — это как стоять на краю собственной жизни и смотреть, как она осыпается вниз мелкими осколками. Ничего не изменить. Ничего не вернуть. Можно только стоять, вцепившись ногтями в ладони, и смотреть, как земля сыплется на крышку гроба, глухо ударяясь о дерево, и этот звук въедается в память навсегда.

Дождь не прекращался третьи сутки. Екатеринбургское небо нависло над кладбищем серой пеленой. Я стояла у края свежей могилы, и глина под ногами хлюпала, превращаясь в жидкую кашу. Туфли промокли насквозь, но я не чувствовала холода.

Гроб медленно опускали. Промёрзшая земля никак не хотела его принимать, и рабочие возились с верёвками, чертыхаясь вполголоса. Руслан заслужил всё самое лучшее, что есть в этом гребаном мире, а получил яму на Северном кладбище, горсть комьев мёрзлой глины и венок из пластиковых цветов, который уже через неделю выцветет и сломается.

Я не бросила ту горсть. Я сжимала её в руке так сильно, что ногти впились в ладонь, смешивая землю с кровью, потому что снова разбила костяшки вчера на тренировке. Тренер сказал: «Кать, ты себя не жалеешь. Так нельзя». А зачем себя жалеть? Тот, ради кого я согласна была бы осторожничать, лежит сейчас внизу. И ему уже всё равно. Ему больше никогда не будет больно, холодно, страшно.