Книга Бывшая жена олигарха, страница 25 – Мира Линч

Она заснула под утро, когда снег перестал и город затих в предрассветной дрёме. И ей снилась вода — чёрная, глубокая, но не холодная. В этой воде она не тонула, а плавно погружалась, и над ней, сквозь толщу, пробивался свет — зелёный, как глаза человека, который обещал ей, что дно не разобьёт.

Декабрь ворвался в Москву внезапно, как непрошеный гость, который ломится в дверь и не собирается извиняться за свою наглость. За две недели после ужина, когда Макс сидел напротив Лизы за мраморным столом и смотрел в тарелку, боясь поднять глаза, погода сменилась несколько раз: от мокрого снега к ледяному дождю, от ледяного дождя к морозу, который сковывал дыхание и превращал город в хрустальную декорацию к непрожитой сказке. Лиза выходила на прогулки почти каждый день — иногда одна, иногда под предлогом «встретиться с подругой», которой у неё в Москве, кроме призрачных знакомых жён партнёров, не было. Сергей не проверял. Ему было не до того — новый проект с китайцами требовал его присутствия в офисе по двенадцать часов, и он возвращался домой поздно, уставший, пахнущий переговорной и кофе, и падал в кровать, даже не спросив, как прошёл её день.

А её дни проходили в ожидании. В сладкой, мучительной тягучести, когда каждая минута без него казалась потерянной, а каждая встреча — украденной у судьбы. Они встречались на Патриарших по утрам — в семь, в восемь, иногда в девять, если Сергей уезжал рано. Макс приходил с Зевсом, и они гуляли, говорили, молчали, смотрели на замёрзший пруд, на котором уже вовсю катались дети и редкие любители коньков. Разговоры их были странными — отрывистыми, полными намёков, как шахматная партия, где каждый ход может стать последним. Макс рассказывал о своём детстве, о том, как собирал с отцом радиоприёмники на кухне, как пахло припоем и свободой. Лиза рассказывала о пуделе Фантомасе, о маме, которая работала бухгалтером в районной поликлинике, о том, как в восемнадцать лет она поступила в университет на филолога, но бросила, когда встретила Сергея.

— Он был другим тогда, — говорила она, глядя на снег, который всё шёл и шёл, засыпая их следы. — Внимательным. Говорил, что я гениально готовлю. Что я красивая. Что он хочет сделать меня счастливой.

— А ты верила? — спрашивал Макс, и в его голосе не было осуждения, только тихая, почти физическая боль.

— Я хотела верить, — отвечала Лиза. — Мне было двадцать пять. Я жила в съёмной комнате в коммуналке, и у меня не было денег даже на нормальную куртку. А он пришёл в дорогом пальто, с букетом пионов, и сказал: «Ты достойна большего». Я тогда не поняла, что «большее» — это не про счастье. Это про квадратные метры.

Они не касались друг друга — только случайно, когда Зевс путался под ногами, или когда Лиза протягивала руку, чтобы погладить собаку, и пальцы их встречались на секунду, и эта секунда растягивалась в вечность. Макс ни разу не поцеловал её. Ни разу не обнял. Даже не взял за руку — только та первая, та самая, на скамейке, когда он признался в своём плане мести. С тех пор он держал дистанцию, словно боялся, что если приблизится, то разрушит что-то хрупкое, что только начало расти между ними.

Но Лиза чувствовала, как это «что-то» растёт — внутри неё, под рёбрами, в том месте, которое она считала мёртвым. Оно росло по ночам, когда она лежала рядом со спящим Сергеем и слушала, как за окном воет декабрьская вьюга. Оно росло днём, когда она готовила обед и вдруг ловила себя на том, что улыбается просто так, без причины. Оно росло, и она не могла его остановить. Она даже не пыталась.