Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 127 – Виктор Алеветдинов

— Для пельменя существенно.

Пельмень-пророк кивнул.

Свиток ударил по Свату золотой печатью. Не физически — хуже: юридически.

— Безымянный Сват, — прогремела Небесная фискальная система, древняя и недовольная, — вы признаны конечным выгодоприобретателем незаконной эмоциональной прибыли за период, превышающий допустимый срок хранения отчётности. Вам начислены: налог на неоформленные признания, пошлина за оборот чужих первых встреч, сбор за добровольно-принудительные решения, пеня за поцелуи косвенного значения, штраф за эксплуатацию неоформленного страха и доначисление за моральный ущерб.

Сват закричал безо рта. Красные нити начали рваться. Люди падали на колени, хватаясь за лица; выражения возвращались болью, слезами, руганью и растерянностью. Госпожа Цян крикнула про левый сапог, Хань Юй расплакался, Мэйлин обняла отца, а министр Фу бормотал, что суп всё-таки был лапшой. Ли Вэньцзюнь выронил чашу, и Сяо-Лань увидела: его лицо дрогнуло. Не ожило полностью, но дрогнуло.

Сват уменьшался. Белое тело трещало, из него вырывались свитки, ленты, голоса и печати. Пустое лицо стало неровным, как бумага, на которую пролили слишком много правды.

Вэй шагнул вперёд.

— Декларация принята. Обязательства возвращаются получателю.

Свиток в небе вспыхнул, и все украденные обязательства, страхи, отказы, все «так будет лучше», «я не хочу» и «я выбираю» устремились к Свату. Он согнулся, но не исчез. В центре пустого лица открылась трещина, и из неё прозвучал голос — уже не мягкий, а древний, злой и испуганный:

— Налог не уничтожает первый договор.

Вэй замер. Сяо-Лань тоже поняла: фискальная ловушка ослабила Свата, вернула людям лица и разорвала прибыль, но первый договор, общественный отказ от выбора, всё ещё держал его в мире.

Сват поднял треснувшую руку.

— Вы доказали, что я получал прибыль. Не доказали, что люди готовы перестать отдавать выбор. Чтобы отменить первый договор, нужна цена, равная первому страху.

Сяо-Лань сжала нож.

— Какая?

Пустое лицо повернулось к ней и Вэю.

— Честное признание. Не толпе, не суду, не в форме речи, защиты или почти-высказывания. Друг другу. Без договора, отсрочки и слова «позже». Если вы уверены, что выбор должен остаться свободным, выберите сказать то, чего боитесь, перед всеми — и не требуйте ничего взамен.

Площадь замерла. Цикада, выпавшая из бронзового журавля вся в золотых искрах, слабо подняла лапку.

— Прошу уточнить: налог на признание сейчас отменён?

Небесная фискальная система прогремела:

— В связи с чрезвычайной ситуацией предварительный сбор временно приостановлен.

Цикада повернулась к Сяо-Лань.

— Руководитель, это историческая скидка.

Сяо-Лань не ответила. Она смотрела на Вэя, а он — на неё. Между ними больше не было Нижнего архива, налогового духа, двери «позже», удобного зелья, павильона идеальных супругов и фальшивой первой встречи. Была площадь, город, ослабленный Сват и слово, которое нельзя было снова отложить без цены для всех.

Сяо-Лань услышала невысказанное не как подозрение, а как доверие. Вэй вдохнул. Она тоже.

Сват поднял треснувшую печать.

— Ну? Выбирайте.

Вэй Жэнь всегда считал, что важные слова нужно готовить. Не украшать — украшения делали фразу подозрительной, — а проверять: отделять главное от лишнего, намерение от давления, чувство от обязательства. В Юйлане небрежная фраза легко становилась договором, ловушкой, клятвой или приговором. Он видел это всю жизнь, а теперь вся площадь Небесного суда ждала, когда он скажет самое опасное слово без единой формы. Это было смешно, невыносимо и совершенно в духе Ли Сяо-Лань.