Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 122 – Виктор Алеветдинов

По толпе прокатился нервный смех. Министр Фу сдавленно сказал:

— Это была лапша.

— Суп с лапшой, отец. — Мэйлин повернулась к Су. — Вы предлагаете избавить людей от момента, когда они разочаровывают любимых. Но иногда этот момент — первый честный разговор в семье.

Министр Фу поднялся, красный от стыда.

— Я не поддерживаю публичное обсуждение супа. Но дочь права. Я хотел удалить правду аккуратно. Оказалось, правда не опухоль.

— Госпожа Цян.

Продавщица старых зонтов вышла, недовольно поправляя платок.

— Я не собиралась выступать.

— Никто не собирался.

— У меня был муж: скучный, жадный, с плохими коленями и прекрасной памятью на долги. После его смерти мне предложили отдать злость, чтобы вспоминать его добрее. Я почти согласилась, а потом подумала: да с какой стати? Имею право помнить и то, как он принёс лекарство в дождь, и то, как три года прятал деньги в левом сапоге. Я сама решу, когда ругаться, а когда скучать.

Тетушка Ма вышла без приглашения.

— А теперь я.

Сяо-Лань скрестила руки.

— Конечно.

Ма поднялась на помост с видом женщины, которая однажды не вышла замуж из принципа и теперь готова сделать из этого общественную реформу.

— Я служила этой системе. Помогала людям выбирать спокойствие вместо правды и называла это опытом. Так делают старые дуры, которым лень признать, что они стали частью чужого зла. Я видела женщин, которые не умерли, но перестали жить, и семьи, где никто не кричал, потому что никто уже не хотел ничего своего.

Она повернулась к Су.

— Ты прав в одном: людям страшно выбирать. Иногда они сами отдадут свободу, если пообещать тишину. Поэтому честная система должна не брать свободу в минуту слабости, а сторожить её, пока человек снова сможет держать. А если кто-то хочет обсудить со мной старые дела, очередь после церемонии. Чай за ваш счёт.

Цикада вытерла воображаемую слезу.

— Образцовая наставническая самокомпрометация.

— Ещё один свидетель, — сказала Сяо-Лань.

Вэй нахмурился.

— Кто?

Она достала коробочку из Нижнего архива. Крышка дрогнула, и наружу выбрался пельмень-пророк: подсохший, сморщенный, но всё ещё недовольный. Толпа ахнула.

Вэй закрыл глаза.

— Нет.

— Да, — сказала Сяо-Лань.

— Свидетель тестяного происхождения! — завопила Цикада.

Пельмень поднялся на крошечных ножках, расправил складчатые рукава и оглядел площадь.

— Соль была добавлена поздно.

Су смотрел на него с выражением человека, который не предусмотрел этот раздел в плане церемонии.

— Это метафора? — спросила Сяо-Лань.

— Да.

— Можно проще?

Пельмень нахмурился всем тестом.

— Поздние решения тоже решения. Неровные пары тоже пары. Больное тесто не выбрасывают, если оно ещё держит начинку.

Площадь молчала, потом кто-то рассмеялся. Смех пошёл по людям как другое облегчение: не «больше не будет больно», а «мы всё ещё живые, раз смеёмся над пельменем, который говорит правду лучше чиновников».

Су поднял руку.

— Достаточно.

Сяо-Лань повернулась к толпе.

— Никто здесь не говорит, что боль прекрасна. Она отвратительна: мешает спать, заставляет писать плохие стихи, ругаться с отцами, помнить деньги в сапоге и выходить на площадь, хотя ноги трясутся. Но если кто-то предлагает забрать у вас боль вместе с правом ошибиться, спросите: что ещё он положит в архив, пока вы будете благодарить?