Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 66 – Олеся Герус

Она не уворачивалась больше.

Не тянулась — но и не уворачивалась. Просто была. Чувствовала его тепло и думала: вот оно. Вот то, что мне нравится. Вот то, без чего мне по утрам неправильная тишина.

И думала следом: а письма были. Обуздать её будет интересно. Его почерк.

Эти две мысли жили в ней одновременно и не уходили ни одна.

Однажды он пришёл в оранжерею.

Она пересаживала мелиссу — терпеливая работа, корни у мелиссы нежные, не любят резких движений. Он встал рядом, смотрел.

— Можно помочь?

— Нет, — сказала она. — Руки у тебя горячие, она не любит.

— Магия мешает?

— Огонь и нежные корни — не лучшее сочетание.

Он сел на низкий стул у стены — просто сел, не ушёл. Смотрел, как она работает. Молчал.

Это было труднее всего — его молчание рядом. Оно было живым, его молчание. Она чувствовала его так же, как чувствует магия воды — присутствие, тепло, движение.

— Расскажи мне про мелиссу, — сказал он.

— Зачем?

— Хочу знать.

Она пересадила один росток. Взяла следующий.

— Мелисса успокаивает, — сказала она. — Снижает тревогу. Хорошо для сна. В большом количестве — снижает давление, что полезно пожилым. В маленьком — просто хороший чай.

— Ты изучила всё это сама?

— В библиотеке отца были книги по травам. Потом — практика.

— Ты любишь учиться, — сказал он.

— Люблю знать, — поправила она. — Это немного другое.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Другое.

Она пересаживала ростки, он сидел рядом и молчал, и это было — хорошо. Почти как раньше. Именно это было опасно.

Она чувствовала, как что-то в ней размягчается — медленно, помимо воли, как размягчается земля под весенним солнцем. Она не хотела этого. Не сейчас — не пока не знала наверняка.

Но тело не спрашивало.

Тело помнило его тепло. Тело хотело к нему — просто, без сложностей, без писем и Камилл и без вот этогообуздать её будет интересно. Просто — его руки и его голос и его магию, которая грела как солнце изнутри.

Она пересадила последний росток.

— Всё, — сказала она. — На сегодня.

Встала. Он встал тоже.

И они стояли рядом в оранжерее, между горшками с мелиссой и мятой, в тёплом стеклянном пространстве, где пахло землёй и травами, — и он смотрел на неё, и она смотрела на него.

Он не двинулся. Ждал.

Она сделала шаг — и сразу же остановила себя.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Вышла. Он не остановил.

Ночью она не спала.

Лежала и думала — и это было уже знакомо, эта ночная работа мыслей, которая не отпускала. Только сейчас мысли шли иначе, чем раньше.

Она думала: я не могу ему верить. Это честно — я не могу. Письма написаны. Камилла была здесь — в этом доме, в этом кресле. Она знала его так, как знают человека, который выбрал тебя.

Думала: и при этом я хочу к нему. Это тоже честно. Я иду в оранжерею и делаю шаг и останавливаю себя — и это стоит мне усилий. Тело помнит. Тело не прощает умом.

Думала: что это значит?

Это значит, что она в ловушке другого рода. Не той, в которой думала, что была, — не чужой, не его. Своей собственной. Она хочет его и не доверяет ему, и не может выбрать что-то одно. Она встала и пошла к окну.

Снег лежал на саду — ровный, белый, тихий. Яблони стояли голые, тёмные. Она смотрела на них — на те, которые лечила своими руками осенью, которые знала теперь каждую. Её яблони.

Она думала: если я останусь — я буду жить вот так. С этим вопросом, который не закрывается. С его теплом рядом и этими письмами в памяти. С желанием, которое есть, и недоверием, которое тоже есть. Это — жизнь, которую я выберу?