Книга Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1, страница 77 – eclair

Я с размаху села на траву рядом с Рупертом, гадая, ответит ли он мне сейчас честно, и упрямо повторила, искоса глядя на него:

— Но ведь она вам нравится.

Он тоже опустился на землю. Енот висел у него на плечах, будто горжетка. Прислонясь спиной к дереву, Руперт уселся, согнув колени и широко расставив ноги. Локоть одной руки он упер в колено, а подбородок положил на руку. В такой позе он повернулся ко мне и спросил:

— С чего ты взяла?

Он сидел сейчас совершенно по-мальчишечьи. Я закатила глаза:

— Ваше высочество, еще чуть-чуть, и я увижу, что там у вас под юбкой!

— Ну, хочешь – так посмотри, – осклабился он.

Гневно фыркнув, я яростно помотала головой. Вот еще! Да я бы никому не стала смотреть под юбку, даже если бы мне заплатили!

Однако поза, в которой сидел Руперт, и впрямь была неподобающей. Не знаю почему – может, то были уроки мадам Крисси? – она меня ужасно раздражала.

— Приличной девушке не следует так расставлять ноги, – сказала я. – Это против этикета.

— Сидеть на грязной земле тоже против этикета, – заметил Руперт.

Туше. Здесь мне крыть было нечем, и потому я вернулась к изначальной теме беседы.

— Ваше высочество так заботится о Тори, – заявила я.

Руперт фыркнул:

— Мало ли о чем я забочусь. Это еще не значит, что я это «что-то» люблю.

— А разве не наоборот? – возразила я. – Когда любишь что-то… или кого-то… то о нем хочется заботиться.

Руперт выдержал паузу, прежде чем ответить, и поджал губы, очевидно размышляя. Взгляд его посерьезнел. Проблема была лишь в том, что крайне трудно выглядеть серьезным, когда у тебя с плеч свисает енот.

— Не всегда мы заботимся о том, что любим, – наконец произнес он.

— Всегда, – возразила я. – Конечно же всегда!

Он цепко взглянул на меня:

— Ты, значит, такая? Только над тем и трясешься, что любишь?

— Да, – сказала я, не понимая вопроса. – Как и большинство людей.

Мне было неясно, к чему он клонит. Что сложного в стремлении заботиться о любимых? Если любишь – то заботишься, а если заботишься – так, небось, и любишь.

— Значит, я не такая, как большинство, – резко сказал он.

— Вы хотите сказать, что не заботитесь о том, что вам дорого? – удивилась я.

Я чувствовала, что мы говорим о чем-то важном, что поможет мне понять его, и напряглась в ожидании ответа.

Руперт разомкнул губы и медленно произнес:

— Я… забочусь только о том, что действительно мне принадлежит.

«Принадлежит»! Он уже не первый раз говорил нечто подобное. Руперт, похоже, делил все вещи мира на те, что ему принадлежали, и на те, что не принадлежали, будто это были непересекающиеся множества.

Он договорил:

— А если это уже мое, то нет разницы, люблю я это или нет.

Теперь я, кажется, поняла его. Нравится, не нравится – если это твое, ты за него в ответе, вот и все.

Отцепив от себя енота, Руперт посадил его на землю и поднялся, похоже, собираясь возвращаться во дворец. Я тоже встала с земли – и неожиданно для себя шагнула к нему ближе.

— А Тори – она вам принадлежит, да? – спросила я, уже зная ответ.

Конечно же, они оба ему принадлежали – и этот енот, и Тори. Поэтому он о них заботился. И все же, чем больше я задавала вопросов, тем сильнее меня сбивали с толку его ответы. Отношение Руперта к Тори и еноту не выглядело собственничеством. Казалось, он обладал ими не потому, что они ему нравились, а напротив, оба нравились ему как раз тем, что ему повезло ими обладать.