Книга Плохая война, страница 120 – Борис Конофальский

— Уж таких щеток для волос я ни разу не видела, очень они мне по душе. И зеркало очень удобное, его хоть на кровать себе ставь.

Людвиг Вольфганг выпрямлялся от гордости и, краснея, задавал следующий вопрос:

— Госпожа Урсула, а не кажусь ли я вам… немилым? Может, что вам во мне кажется дурным?

— Нет, ничего такого я в вас не вижу.

— Нет, вы, пожалуйста, не скрывайте, – волновался жених. – Коли уж что кажется вам, так честно и говорите.

Многие прислушивались к их разговору, всякому было интересно, о чем говорят жених и невеста, да шум за столом стоял такой, что никто их не слышал. И Урсула, беря новую, на сей раз красную, конфету из ларца, говорила жениху:

— Так я и не скрываю, коли мне что в вас будет немило, так я вам сразу скажу.

— А уши? – спрашивал жених, продолжая волноваться.

— Что уши? – не понимала невеста.

— Братья мои говорили, что я лопоухий и что вы меня не примете из-за ушей. И не пойдете со мной к алтарю.

— Ах, как это глупо и зло – говорить подобное. Уши у вас вполне приличные, и я, когда стану вашей женой, не позволю вашим братьям говорить про вас всякое.

— Значит, уши у меня приличные?

— Вполне себе, – улыбалась девочка и, чтобы убедить волнующегося жениха, добавляла: – А коли ваши братья и меня слушать не будут, так мы дядюшке моему скажем, и он им запретит. Уж дядю моего никто ослушаться не осмелится.

Это был серьезный довод, после которого жених только и смог сказать:

— А я полагаю вас очень красивой, госпожа Урсула. Я доволен, что мне досталась такая красивая невеста.

— Спасибо, добрый господин, – вежливо отвечала девочка, – я тоже довольна тем, что мне попался такой хороший и добрый жених.

Все были довольны в обеденной зале, кроме госпожи Эшбахт, которая то и дело бросала злые взгляды на госпожу Ланге и так была зла, что есть не могла, хотя монахиня ее и уговаривала. Да еще матери невесты, которая то и дело всхлипывала, глядя на дочь. Но вскоре и она утешилась, услыхав от будущей родственницы, матери жениха, что отец жениха подыскивает дом для молодой семьи. Ищет и не может найти, нужен-то дом хороший, с большим двором, чтобы карету было где поставить, а таких домов сейчас в продаже в городе нет. Узнав это, Тереза Рене вроде как и успокоилась.

* * *

… Дело со свадьбой решалось быстрее, чем Волков думал. Видно, что главе семьи Дитмару Кёршнеру не терпелось поскорее женить сына, да так женить, чтобы весь город об этом знал и вся округа об этом слышала.

Уже на следующий день после знакомства невеста Урсула Видль и ее мать Тереза Рене были приглашены в дом Кёршнеров в Мален. Приглашены они были для пошивки и примерки платьев, а также должны были решить всякие важные вопросы: кому и где сидеть на пиру, кто и где будет стоять в церкви, в какие цвета должны украсить кареты и бальные комнаты. Также невесте требовалось срочно разучить пару танцев. К стыду своему Волков узнал, что племянница его не знает ни одного танца. Даже крестьянки, девы молодые, хоть какой-нибудь танец, хоть крестьянский, да знали, а тут ни одного движения девица, замуж выдаваемая, не ведала. Не позор ли? Как же ей в свет выходить неумехой? Разве что быть девице на балах придется неумелой дурой, над которой другие женщины станут смеяться, полагая ее ущербной.

С сестрой и племянницей кавалер решил отправить брата Семиона как грамотея и ротмистра Рене как старшего мужчину. Арчибальдус Рене все-таки был не чужим человеком невесте, Урсула о нем говорила тепло. Но кавалер понимал, что брат Семион, уж какой он дока во всяких бумагах, насчет церемоний и этикета не был большим знатоком, как и Кёршнеры. Волков, служа при дворце герцога да Приньи, церемонии видел и принимал в них участие, в общем, он в них разбирался, но самому ему этим всем заниматься было некогда.