Книга Плохая война, страница 118 – Борис Конофальский

Любой молодой человек волновался бы, если на него смотрели бы три десятка глаз. Да и для девочки эта церемония была волнительна. Но она все-таки говорила ровно, без запинок то, что ей из-за спины нашептывала Бригитт:

— Рада видеть вас, добрый господин, и вашу матушку в доме нашем.

— Я привез подарки, – продолжал Людвиг Вольфганг, – будет ли вам угодно принять их?

— Будет, – сразу и без посторонних подсказок ответила Урсула. – Да, давайте ваши подарки.

Она опять же без всяких подсказок додумалась, что подарки следует принимать, сидя в кресле, и устроилась на подушке, замерла в ожидании.

А приехавшие с Кёршнером люди внесли в залу сундук, поставили его недалеко от кресла, в котором сидела девочка, распахнули и отошли. Людвиг Вольфганг склонился и достал из него… шубу! Вернее, легкую серую шубку из очень богатого меха неизвестного Волкову зверя.

— Ах! – только и смогла произнести Урсула.

Шуб в ее короткой жизни еще не было.

— Вам нравится?

И вот тут Урсула и показала себя девочкой, а не взрослой и умудренной, женщиной – она вскочила со своего места.

— Дозвольте мне примерить ее!

Людвиг Вольфганг не погнушался работою лакея и сам помог девочке облачиться в шубку. Шуба оказалась чуть велика, но смотрелась изумительно. Так хороша была шуба, что Урсула ни слова не могла произнести, даже поблагодарить не могла.

— Это подарок от папеньки моего, – говорил юный Кёршнер. – Надеюсь, он угодил вам?

— Ах, как это прекрасно! – наконец выдохнула девочка. – Передайте вашему папеньке, что очень, очень угодил мне.

А Бригитт ей делала строгие знаки, что уж чересчур она радуется, что надо быть спокойнее. И только тут девица пришла в себя и, снова сделав книксен жениху, вернулась в свое кресло.

— А этот подарок от матушки моей, – продолжал доставать вещи из сундука Людвиг Вольфганг. – Отрез вам на платье.

С этими словами он положил нетолстый рулон ткани ей на колени. Это был отрез превосходнейшего атласа. Самого блестящего атласа, что Волков когда-либо видел. К тому же он был яркого, насыщенного синего цвета, это был тот самый цвет, что не одобряли некоторые прелаты церкви, называвшие его цветом гордыни и едой дьявола. Может, поэтому этот цвет был так моден среди молодых женщин. Моден и очень дорог.

Урсула Видль была скромной девочкой из небогатой, а некогда и нищей семьи, она и слыхать не могла о том, что этот гладкий материал очень дорог сам по себе и дорог еще больше из-за удивительного цвета, но тут она, чутьем рождающейся в ней женщины, чутьем, что вложено в девочек матерью-природой, моментально прочувствовала величественную роскошь сочетания этой материи с этим насыщенным цветом и сказала честно:

— Прекраснее я ничего и не видела за всю свою жизнь.

От этих честных слов девочки госпожа Клара Кёршнер, до сего времени строгая, стала улыбаться, понимая, что ее выбор пришелся невесте сына по душе.

— Сие еще не все, – продолжал жених, снова наклоняясь к сундуку. – Матушка говорит, что такому платью надобно расшить лиф жемчугом.

Он достал небольшую шкатулку из красного дерева и, раскрыв ее, передал невесте.

Волков, еще с солдатских своих времен знавший кое-что обо всем, что стоило бы хоть пару талеров, сразу оценил жемчуг. Тот не был велик или ярок цветом, но был он на удивление ровен как в размерах, так и в цвете, а еще он был правильно округл, что тоже добавляло ему цены. Ровен, кругл, един размером и цветом. Уже от этого своего хорошо подобранного однообразия он был недешев. «Двадцать талеров? Тридцать? Черт его знает, но уж точно недешев». Кавалер не мог прикинуть верную цену, но уже сейчас понимал, что платье из этого атласа, расшитое столь хорошо отобранным жемчугом, будет стоить пятьдесят серебряных монет, а может, и все семьдесят.