Книга Плохая война, страница 108 – Борис Конофальский

— А еще посмеется над вами и граф, узнав про ваш конфуз, – словно подливала масла в огонь Бригитт.

Волков взглянул на нее зло. А она продолжала как ни в чем не бывало:

— Но вы стерпите, не кидайтесь в драку и не карайте виновных, будьте хитрее. Затаитесь. Езжайте к епископу, с ним поговорите, а братьев Фейлингов от себя пока не гоните, с ними будьте ласковы. И конфуз свой оберните себе на выгоду.

Он всегда считал, что слушать женщину – глупо. Женщины трусливы, вот оттого и хитры, а хитрым быть для рыцаря недостойно. Но на сей раз Волков молчал, думая, что в словах красавицы что-то есть. Может, и в самом деле не рубить сейчас с плеча, не наживать себе в городе врагов, а и вправду поехать к епископу, поговорить с ним да попытаться повернуть свой конфуз к своей выгоде?

Он молча сжал ее пальцы, так выражая госпоже Ланге свою благодарность. А она прямо при монахе и при слугах, что продолжали уборку, склонилась и поцеловала руку кавалера. И он руку не отнял, ничего, пусть целует, ведь то был вовсе не знак куртуазности или проявление приязни, а знак уважения к главе дома. Впрочем, слуги и так знали, когда и в каких покоях спит господин. Да и монах наверняка догадывался. Этот поцелуй, кажется, ни для кого диковинкой не стал.

Тут она встала.

— Пойду, Ёган еще до обеда пришел, дожидается.

— Меня? Так пусть войдет.

— Нет, вам то будет недосуг, то мелочи все, хозяйство, – отвечала Бригитт. – Я сама дело разрешу.

— Управитесь сама? – Волков все чаще замечал, что эта женщина берет на себя больше тех дел, что раньше делал он.

— Он про бороны пришел поговорить, – объяснила госпожа Ланге. – Земля наша плоха, глиниста, бороны гнутся, их к следующему севу править надобно, а сев уже не за горами, вот он и ездил к кузнецу про цену спросить. Наверное, узнал.

Такие слова от такой женщины слышать Волкову было удивительно. Даже и представить он не мог, что, например, госпожа Эшбахт про бороны будет с управляющим говорить. А Бригитт могла. Могла и говорила. Она вникала во все, и за худые надои с нерадивых баб спрашивала, и за растрату сена мужиков отчитывала. Она экономила господское вино и пиво и собственноручно нещадно лупила по мордасам слуг, если от тех пахло тем или другим. Она интересовалась стоимостью ремонта телег, стоимостью овса, что засыпают господским коням. Ей до всего было дело. Она неустанно следила за домом, за кухней, за погребом, за коровником, за спальнями, даже за нужниками, все видела, все подмечала, ко всему придираясь со всем живым пристрастием, и при этом всегда была свежа, бодра, а платье ее всегда было удивительно чисто, даже подол всегда сух и чист.

Нет, не Элеонора Августа была сердцем дома его, сердцем усадьбы и поместья его, сердцем этим становилась госпожа Ланге, забирая себе постепенно все его дела, с которыми могла управиться. Слуги слушались ее беспрекословно, боялись ее больше всех остальных господ, господа офицеры и молодые господа из выезда относились к ней с не меньшим почтением, чем к госпоже фон Эшбахт, да и сам Волков все чаще прислушивался к ее советам. Понимал про себя, что слишком уж много власти в его доме стала брать эта молодая и такая желанная огнегривая женщина, но осаживать ее он не торопился. А честно говоря, и не хотел. И она, чувствуя это, все глубже и глубже врастала в его дом, в его жизнь и в его сердце.