Книга Плохая война, страница 111 – Борис Конофальский

— Ах, это. Да, я помню о том подлом деле, помню, – говорил епископ, беря кусочек телятины и макая его в брусничный соус. – И значит, она умна, красива и предана вам, эта госпожа Ланге?

— И красива, и… даже, кажется, слишком умна. И, возможно, преданна. Она со мной ласкова.

— Но как вы умудряетесь держать в доме двух столь своенравных женщин?

— Дочь графа мной пренебрегает и не желает меня к себе допускать; смешно говорить, но иной раз мне приходилось брать собственную жену силой. В дни, благоприятные для зачатия, мне было не до церемоний. А когда жена не допускала меня до себя, госпожа Ланге ждала меня.

— Так и не корите себя за то, – спокойно сказал поп. – Холопы, бюргеры, мужики и даже женщины иной раз забывают свои обязанности перед Богом и людьми, так рыцарство для того и надобно, чтобы принудить их к должному. Пусть даже и силой. А жена пусть сама себя корит за свою холодность. – Святой отец отпил из тяжелого серебряного кубка медовой воды, рука его старческая при этом не была тверда. – Но зато теперь вы рады, ваша жена обременена.

— Свершилось, на Господа и Деву Марию уповаю, что все разрешится к благополучию моему. Только вот не об этом сейчас думы мои.

— Знаю, знаю, – закивал епископ. – Но все это негодное дело с вашим назначением на должность и со свадьбой я предвидел. Знаете, как говорили пращуры наши: «Предупрежден – значит, вооружен». Вот и я подготовился. За позор с отказом от должности мы с совета спросим, а вот свадьбе быть.

— Нет-нет, – сразу возразил Волков, – с подлыми Фейлингами знаться более не желаю, оскорбления этого им не прощу.

— Негодование ваше обосновано, но выводы ваши поспешны, не с Фейлингами будет свадьба.

— Не с Фейлингами? А с кем же?

— К завтраку будут ко мне гости, бургомистр и еще один человек, зовут его Кёршнер. – Поп смотрел на Волкова и улыбался. – Что, вам не по душе его имя?

Волков ничего не ответил. А святой отец продолжал:

— Да, вы правы, он из мужиков, из скорняков и кожевенников. Его папаша поначалу вонял мочой так, что рядом нельзя было стоять, хоть из храма его гони. Но он уже тогда… а было это, кажется… – Старик на секунду задумался. – Кажется, лет тридцать назад… Он был очень богат. Однажды приносит ко мне мешок, сам разодет в парчу и бархат. Облился благовониями так, что не знаю даже, что хуже, моча или тот его запах, и говорит: отец мой, примите в дар. Я уже и обрадовался. Думаю, в мешке талеров двести, не меньше, как раз мне крышу на соборе после бури перекрыть. Беру, а мешок-то тяжел, открываю, а там одно золото: гульдены, кроны, флорины папские. Поблагодарил его, конечно.

— И сын его стал еще богаче? – догадался Волков.

— Десятикратно. Его отец, разбогатевший на поставках кожи для войны, еще и красильни открыл. К вони скорняцкой привык – так и вонь от красилен не страшна. У нас вся ткань в графстве красилась мужичьем только в коричневый цвет, а у него были и красные, и зеленые краски, и горчичные, вот тут он уже и озолотился. Умные люди говорят, что у него пятьдесят тысяч десятин земли и мужиков полторы тысячи в крепости, может, и побольше, чем у графа, и всякое другое имущество в большом множестве и что стоит оно сто пятьдесят тысяч гульденов, а нотариусы уверяют, что и все двести.

— И мочой он уже не воняет? – спросил Волков заинтересованно.