Книга Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья, страница 121 – Борис Конофальский

Кёршнер вздохнул:

— Пока вас не было, негодяй Ульберт пограбил на реке две баржи.

— Ах, вот о чём печаль ваша… — произнёс генерал и, признаться, у него отлегло от сердца, ведь как ни крути, а речной вор был для него меньшей бедой, чем упадок духа у своего ближайшего соратника.

— И в одной из тех барж были мои хомуты и упряжи, которые делал я для купцов хоккенхаймских в тех моих мастерских, что есть у меня во Фринланде. Большой был заказ. Вперёд плаченый. И вот тот товар, что разбойники забрать в свои лодки не смогли, они просто покидали в реку, — он качает головой, и вид у него сокрушённый. — Зачем, не понимаю, — продолжает купец, — товар-то был хороший. Уж тебе не нужен, забрать его не можешь, так зачем же портить, зачем тратить?

— Подлость какая, — согласился с купцом генерал. — Видно, знал, мерзавец, что то ваш товар, и поглумился от злобы.

— Да и я так думаю, — невесело соглашался Кёршнер. — И ещё мне думается, что он так и будет являться на реке и разбойничать, как только вы будете отлучаться из графства. А как вы будете здесь, и он будет сидеть тихо.

Да, это была здравая мысль, купец, скорее всего, был прав. И, признаться, это разозлило генерала. Ведь мерзавец Ульберт не просто озорничал на его реке, не просто наносил ему убытки в серебре, он наносил убытки его репутации. Дескать, всё равно я не боюсь тебя, как воровал, так и буду воровать.

И такого генерал ему спустить не мог, тем более что и ближайшему его соратнику мерзавец Ульберт доставлял такие неприятности, и посему Волкову пришлось пообещать:

— Не печальтесь, друг мой, не печальтесь, я займусь речным вором. Тем более что ротмистр, который логово этого Вепря уже раз громил, сегодня ваш гость. В тот раз разбойник ушёл, хватали только его челядь, но на сей раз попрошу Рудемана изловить вора самого. А как изловит, я закую этого Вепря в цепи и сам отвезу в Вильбург, к герцогу на суд.

— Уж как вам после такого все благодарны будут, — уверил генерала Дитмар Кёршнер, сам при том трогая серебряную цепь у себя на груди.

* * *

На большом перекрёстке широкой улицы Мукомолов и длинной Разъезжей улицы ночная стража, как обычно, выставила рогатки. Места тут были тихие, кабаков не было, а народ жил приличный. Проход на ночь закрывался, чтобы бродяги всякие не шатались. Но вот стражников здесь было всего трое, и были они не дураки, увидав отряд добрых людей в два десятка человек под фонарями возле заставы, останавливать их не стали, а лишь поинтересовались:

— Эй, а кто едет-то?

— Эшбахт едет, — отвечал ему сержант, который был в авангарде отряда. На том разговор и закончился, у стражи больше вопросов не было: ну, Эшбахт, значит Эшбахт. Едет — значит, надобно ему, чего тут ещё выспрашивать, был бы забулдыга какой или кто похожий на вора, тогда, может, и спросили бы, а тут сам Эшбахт.

А с Разъезжей улицы они свернули на широкую, с ещё более богатыми домами, улицу святой Терезы. И ехали по ней почти до самого конца, почти до муниципальных конюшен. И вот там, у большого дома каменного в три этажа, генерал и велел остановиться. Смотрит на дом и спрашивает у сержанта мушкетёров Гайберта:

— Ну, что, Гайберт, у людей твоих мушкеты заряжены?

— Нет, господин, приказа на то не было. Чего их заряженными таскать? — отвечает сержант.