Книга Божьим промыслом. Серебро и олово, страница 154 – Борис Конофальский

— Он ездил в Хузэн, — едва слышно отвечает Брюнхвальд. — Он ездил туда, я вам говорил о том. Он ездил к матери и брату. Они теперь там живут.

— Хузэн, — вспоминает генерал. — Это же в Эксонии…

— Да, это Верхняя Эксония.

— То края самых лютых, самых отъявленных еретиков, — прикидывает Волков. — Оттуда мне никаких денег вернуть не получится. Ни денег, ни воровки. Если всё так… То они хорошо это придумали.

Никогда в жизни генерал не видел своего товарища таким растерянным, таким удручённым. Даже когда они сидели в осаждённом еретиками лагере, даже тогда, когда положение было ужасным, Карл Брюнхвальд сохранял ледяное спокойствие и впечатлял подчинённых показательным хладнокровием. А тут… Он был просто раздавлен. Перед генералом сидел обессиленный, и даже понурый старик. Который, наконец, поднял на Волкова удивленные глаза и спросил:

— А сколько же там было денег? Ну, тех, что вы приготовили на церковь?

— Не помню точно, — отвечает Волков, — нужно будет спросить у епископа, но кажется двадцать шесть тысяч.

— Святая Дева! — Карл теперь ещё и испуган. — Господь милосердный. — И теперь он уже смотрит на генерала даже с укором. — Но зачем же вы доверили женщине такие деньги?

Этот вопрос очень, очень неприятен для барона. Что называется не в бровь, а в глаз. И вправду? Зачем он доверил слабой женщине этакие сокровища? А всё дело было в том, что он не хотел те деньги держать у себя: уж больно был велик соблазн попользоваться ими, а ещё потому, что не хотел сам заниматься церковью. А доверить эту кучу серебра отцу Семиону… Уж лучше самому их потратить, вот и выбрал её. Идеальная женщина. Набожная. Любящая мать.

Чистая и чистоплотная. И он отвечает своем товарищу:

— Потому что я ей доверял, Карл, так же, как и вам. — Он смотрит на Брюнхвальда, и заканчивает: — Она была идеальна, ну да вы же её хорошо знали и сами. Но у женщин, как всем известно, есть одна слабость… И я наивно полагал, что для неё та слабость, это я сам. Как мы теперь видим — я ошибался. То был не я…

— Предательство… — просипел полковник. Тут же немного откашлялся и продолжил уже в голос: — Предательство бьёт очень сильно, будто наотмашь латной перчаткой в лицо получил. Дух вон, мысли вон… Смятение. Удар вышел знатный. — Он вздыхает. — Но надо собраться… Нам надо собраться, друг мой и принять решение, как и должно мужчинам. — Волкова немного позлило, что в этих правильных словах про предательство, Карл так и не упомянул имени предателя. Ну, ладно, не назвал, так не назвал. Видно, старому полковнику это невмоготу. И генерал простил товарища. А тот и продолжал: — Двадцать шесть тысяч… Это огромные для меня деньги. Я считаю… Ну, если всё окажется… Всё случилось, так как мы думаем, — он опять имел в виду, что госпожу Ланге уговорил на побег его сын, но опять же не называл его, — то по совести, я так же… В общем, я считаю, что половину названой вами суммы… Надобно будет изыскать мне. Это будет честно, хотя для меня и не легко. Уж очень велики деньги.

— То честное предложение, друг мой, — соглашается Волков, и тут же продолжает: — но, во-первых, госпожа Ланге не смогла забрать свой дом, со своим наделом, а один дом всяко стоит тысяч… Двенадцать, если продавать бездумно и со спешкой. Дом, конечно, записан на неё, но полагаю, что я договорюсь с нотариусами, и её владение в моей земле не будет иметь силы. Так что мои потери тут уже поубавилось. — Здесь Волков делает пазу: — А, во-вторых, от вас мне будет нужно кое-что другое.