Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 18 – Борис Конофальский

— И зачем же вам со мной сближаться?

— Так мне лучше будет. Не хочу остаться на проигрывающей стороне.

— Думаете, что Раухи проигрывающая сторона?

Тут сенатор молчит некоторое время. И лишь потом произносит:

— Они замшелые… Не чувствуют, что новые ветры веют. Не чувствуют. Как будто слепые, не видят ничего, ничему не учатся. Не хотят знать и слышать. А времена пошли другие, времена храбрецов и больших денег. А Раухи и Ульберты всё про свою древнюю кровь талдычат, про свои права, про наделы… А в городе некоторые купцы уже богаче всей их высокородной оравы будут. Опять же хоть Кёршнеров ваших бери, хоть Фейлингов. Малены — прошлое, а такие как вы — будущее.

— Такие как я? — уточняет генерал.

— Такие как вы, — подтверждает сенатор. — То есть люди дела. Вы, да Дитрих Кёршнер как раз новые люди и есть, один в делах кожевенных, вы — в деле военном. Поэтому вы будете принца встречать, а не Валентайн Гейзенберг, и не Карл Раух. Поэтому к вам благоволят герцоги и архиепископы.

«А он хитёр! Вон как красиво говорит, и слова его за лесть не всякий примет. Уж очень складно слагает, очень…»

— А что же, Валентайн сейчас в городе? — продолжает интересоваться Волков.

— Нет, чего ему тут быть, когда вы приезжаете. Среди них, впрямую схватиться с вами желающих вы не найдёте… Хотя… Вы не пренебрегайте охраною, у Маленов много молодых людей, что злы на вас, злы до ненависти, они могут что-то устроить, да только исподтишка, но этих молодцов, старшие, отговаривают от того, чтобы взяться за кинжалы и аркебузы. Да и то, лишь потому, что боятся вашей мести в случае конфуза. Такого конфуза, который вышел с графом и графиней.

Это генералу было и так ясно, и так как ему кажется, что Гумхильд не хочет говорить где находится Валентайн Гейзенберг, он настаивает и снова спрашивает:

— Так где же сейчас Валентайн?

— Наверное знать не могу, — отвечает ему сенатор, — но велено ему писать в их замок, в Гейзен, что будет в трёх часах пути, если верхом, от города, как раз на север.

Тех мест Волков не знал, дорога на Вильбург шла чуть западнее.

Но он запомнил и кивнул: хорошо.

— И что же вы собираетесь ему теперь писать?

— Ну, раз уже нас видела половина судейских нашего города, то напишу, что завтракал с вами. Говорили о приезде принца, и о субсидиях на ремонт дворца, — тут Гумхильд усмехается, — ну, за это Малены вам даже благодарны будут. Они же всё думают, что сгинете вы на какой-нибудь войне, а наследник ваш молод — граф молод, так всё ваше им пойдёт, — и тут он говорит фразу, от которой у генерала, закипает злость, как вода в походном котле: — они и на ваш Эшбахт облизываются.

— На мой Эшбахт?

— Ну а как же! Папаша Хуберт, не вспомню точно, когда, кажется на празднике урожая, прямо тут во дворце графском, пару лет назад то было, так и говорил за столом, за вином, при мне это было и при других людях городских, поднимал кубок и говорил: Эшбахт вотчина Маленов, испокон веков ею была и вскоре снова будет, то мол ему сам герцог обещал. Значит, пока Эшбахт барбарисом зарастал, он никому из них надобен не был, а как у него дорога да пристань появилась, да замок в округе лучший, так сразу и вотчина их. Говорю же, замшелые они, сами ничего создать не могут, вот на ваше и зарятся.

Едва сдержался барон, чтобы не сорваться. Уж теперь точно ему не было ясно, кто кого в эту ночь решил смущать. Но он смог сдержаться, и лишь кивнул на это: да, я понял. А сенатор и продолжает: