Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 102 – Борис Конофальский

Волков, не читая письма, сворачивает его и смотрит на фон Готта.

— Я так понимаю, вы теперь дружны с милашкой Клементиной.

— «Милашка», — оруженосец морщится. — Что за словцо, вы где такое услыхали, не у мужиков ли у своих? — и он повторяет, покачивая головой: — «Милашка».

— Ну, на месте человека, одетого в костюм Арлекина, я бы не сильно умничал, — замечает ему генерал и продолжает: — Так что, вы теперь дружны с Клементиной?

— Мы с нею виделись при дворе, — нейтрально замечает фон Готт.

— М-м… Виделись, значит, — иронично произносит Волков и посмеивается. — Когда её папаша узнает, с кем она «видится при дворе», он лишит её поместья.

— Ничего он её не лишит, — уверенно отвечает ему оруженосец, — её поместье, Шеслиц, к ней перешло по материнской линии, это поместье принадлежало не Малендорфам, а её матери, а мать её из фамилии графов Хольдбахеров.

— О, — удивляется барон, — с каких же это пор вы стали разбираться в матримониальных наследованиях? Фон Готт, скажите честно, вы случайно там, в столицах, не стали адвокатом?

— Ах, бросьте вы… — говорит оруженосец, — Только приехал, а от вас столько оскорблений уже… Пойду я поем лучше, а то я ел на заре, а уже полдень. А вы своему человеку даже еды не предложите.

— Идите, конечно, поешьте уже… — говорит ему Волков и принимается за письма.

И начинает он с письма очаровательной Амалии.

«Ах, барон, здравы будьте, молюсь за вас. Что тут началось при дворе, когда все узнали, что вы напали на Фринланд, что тамошних людей торговых пограбили! Что тут только не болтали. Многие говорили, что теперь будет с Ланном война. А иные говорили, что герцог вас выдаст архиепископу. А ещё некоторые болтали, что вас ждёт плаха. Особенно епископ наш о том болтал. Поминал вас в проповедях: говорил, что вы нечестивы и что вы вечный раубриттер, и то от вас никуда не денется. И что вы доведёте всю землю до очередной войны из-за вашей алчности. И этим народ пугал. И ведь не поленился. Мне сказывали, что он уже давно сам к воскресным мессам не ходит, на хвори пеняя, а тут, как о вас пошла речь, так расстарался, пошёл на кафедру и голосил там о вас. Обещал вам кары и земные, и небесные.

И несколько дней о том лишь во дворце и говорили, думали, что Его Высочество вас к себе призовёт на суд. Но ничего… Дни шли, а наш сеньор был таков, как и всегда. Говорят, что он ни о чём более и слышать не хочет, как о марьяже с Винцлау. Посему вы и делаете всё, что вам заблагорассудится, ничем неустрашимы. Но злые люди говорят, что то всё до поры до времени, что будет и на вас управа. Но пока — нет. Герцогу не до ваших проделок.

Скажу вам, что он со своей подругой сердечной всё больше в разладах, говорят, что ей уже скоро отставка будет. А кто её место займёт, на то кого только не прочат. Но доподлинно никто, конечно, не знает. Всё болтают о том и болтают только лишь. А вчера он опять у неё ужинал и там, в её крыле, и остался на ночь. Так что с этим ничего пока не понятно. Говорят ещё, что фестивали в честь урожая уже скоро будут, а бала всё не готовят. Говорят, казначей, дружок ваш, сеньору нашему сказал, что денег в казне на то нет, все деньги ушли на свадебное посольство, и ещё много на то всё уйдёт».

Она ещё писала всякое, и про то, что желает его видеть, что не забывает о нём и ждет его, что «ворота её для него раскрыты», хоть она теперь женщина замужняя. Но в этот раз всё это женское, после описания деяний епископа и пересказа дворцовых сплетен интересовало барона не сильно. Не ко времени все эти приглашения и намёки были. Он тут задумался и просидел так некоторое время. В принципе, Волков предполагал, что в Вильбурге его поход будет принят неоднозначно, что его злопыхатели поднимут крик, но с герцогом то дельце во Фринланде он оговорил заранее. К тому же, пока ещё свадьба между графом Сигизмундом и маркграфиней Оливией не сыграна, вряд ли курфюрст решится с ним ссориться. Это ему было понятно. Уж больно важен сейчас для всех замыслов его сеньора был южный его край, в котором первым лицом был уже не первый год Волков.