Книга Как закалялся дуб, страница 65 – Борис Конофальский

— Сынок, так нельзя, — укоризненно произнёс седобородый. — Ты требуешь невозможного. Мой народ будет смеяться надо мной, если я соглашусь, ведь мне и так было нелегко успокоить мужчин, они хотели крови.

— Вы уже слышали, синьор Николай, что сказал мой друг. Я повторю: мы не боимся крови, — твёрдо сказал Буратино.

— И смерти? — спросил цыган абсолютно серьёзно.

— И смерти, — ответил Буратино, немного помедлив.

— Неужто ты готов умереть за восемьдесят шесть сольдо? — спросил синьор Николай.

— Знаете, далеко на востоке живут люди, они придумали себе кодекс. Этот кодекс называется Бусидо. Так вот, первая запись этого кодекса звучит примерно так: «Предпочти смерть потере лица». В данном случае, синьор Николай, речь идёт не о деньгах, речь идёт о моём лице.

— Честь — это та вещь, за которую можно умереть, — согласился цыган, — тут, конечно, говорить не о чем. И раз так, то мне вам нечего больше предложить, синьоры шпана. Я считаю, что кровь если и прольётся, то прольётся не по моей вине.

С этими словами старый цыган повернулся и пошёл к коляске, а остальные последовали за ним. У Буратино было тяжело на душе, он смотрел вслед уходившим цыганам, и страх касался его сердца, но вида он, конечно, не показывал.

— Здорово ты ему про честь ввернул, — восхитился Рокко, — старому и крыть было нечем.

— Рокко, а тебе и вправду никогда страшно не бывает? — спросил у него Пиноккио.

— Может, и бывает, — ответил дружок, — только во мне злости дюже много, она, наверное, весь страх убивает. Кстати, а что это за народ с востока, который кодекс придумал?

— Японцы, а жили по этому кодексу самураи — воины ихние.

— Чудесные названия, честное слово. А у нас тоже есть люди чести, они тоже самураи, получается?

— Наверное, только европейские, — ответил Буратино. — Давай-ка, Рокко, лучше не про самураев говорить, а готовиться будем. Веселье, кажется, будет большое.

На следующий день перед последним уроком, когда перемена должна была вот-вот закончиться, на школьный двор влетел мальчишка с широко вытаращенными глазами и закричал:

— Эй, пацаны, где Буратино или Рокко? Дело срочное.

И Рокко, и сам Буратино были тут. И, увидев их, пацан подлетел к ним и, не переводя дух, затараторил:

— Синьор Буратино, Рокко! Цыганки!..

— Где цыганки? — спросил Чеснок.

— В порту, их там штук тридцать… Наглые такие, руки в боки, по пирсам ходят и говорят, что плевали они на Рокко Чеснока, говорят, что он чурмалак.

— Вот вороны, — разозлился Чеснок, — опять хотят в море искупаться.

— Говоришь, наглеют? — задумчиво спросил Буратино.

— Наглые, ужас какие. А Аграфена наглеет больше всех.

— Аграфена? Ты хорошо её рассмотрел, может быть, это не она?

— Да что же я эту крысу жирную не узнаю, что ли? Она это.

— Мочим барыг? — улыбаясь, потирал руки Чеснок.

— Мочим, — поддержали почти все присутствующие пацаны. — Ура!

Только Буратино не кричал и не радовался, не нравилась ему такая открытая демонстрация пренебрежения к портовым пацанам. Крылся в этом какой-то подвох, а вот какой, Буратино мог только догадываться.

— Ну, что, Буратино? — толкнул Чеснок друга. — Командуй. Сбросим ворон в море. Скоро нам придётся брать с этих немытых деньги за купание.

— Да, — Пиноккио продолжал о чём-то думать, — придётся идти в порт, хотя я хотел сходить на историю. Но дело есть дело. Рокко, пошли кого-нибудь из пацанов, которые не учатся в гимназии.