Книга Как закалялся дуб, страница 59 – Борис Конофальский

— Вор, — констатировал околоточный, улыбаясь забавности ситуации. — Ну, и что дальше?

— Они, ясное дело, отказались ввиду полученных от булыжников травм. Тогда доктор повысил цену на пузырёк йода и пакет перевязочных материалов. Но пострадавшие опять отказались, сославшись на недомогание от прямого попадание камней в головы и тела. Тогда доктор попросил спеть «Очи чёрные», обещая аккомпанировать на гитаре, за которой хотел сходить домой. И если цыгане не хотят петь «Очи чёрные», пусть споют «У моей милашки есть меховой кармашек». Но пациентки отказались в третий раз. Тогда доктор разозлился и выписал им направление к патологоанатому и сказал, что если эти цыганки его ещё раз побеспокоят, то он сделает им трепанацию черепов без наркоза посредством штатива для капельниц. На том амбулаторное лечение и закончилось.

— Хе-хе, — засмеялся околоточный. — А доктор, я вижу, не дурак повеселиться. И песни любит. Я, кстати, тоже люблю «У моей милашки есть меховой кармашек».

— Мне тоже очень нравится, — сказал один из полицейских. — Особенно мне нравится припев ' А под юбкой, над ногой, есть кармашек меховой'. Меня от этих слов аж за душу берёт.

— Ну, ладно ты, лирик, — посуровел околоточный, — ты лучше думай, чтобы о вчерашнем происшествии наша, чёрт бы её драл, демократическая пресса не пронюхала. Вот дал Бог наказание, эту сволочную свободу слова.

— Позвольте доложить, ничего эта сволочная свобода слова не напишет, — произнёс один из подчинённых, усмехаясь.

— Это ещё почему? Весь город об этом знает, а значит, этот проныра Малавантози узнает тоже, — сказал офицер.

— Синьор Малавантози, может, и знает, только ничего написать пока не может.

— Говори толком, что ты мне тут загадки загадываешь.

— Дело в том, что ночью нас вызывали в бордель мамаши Трези урезонивать эту самую свободу слова в лице синьора Малавантози и журналиста Понто.

— Так-с, — радостно потёр руки околоточный, — а что же они натворили?

— Пришли в заведение пьяные вдрызг, наверное, репортаж писать. Для репортажа им потребовались три девки, причём девок они использовали не по назначению. И Малавантози, будучи пьян, ездил на синьоре Черитте верхом, а вовсе не писал репортаж.

— Черитте? — напряг память околоточный. — А, ну, да, знаю такую. А какой у неё зад! Это не зад, это поэзия какая-то.

— Так вот, этот Малавантози ездил на ней верхом, как на лошади, по всему борделю. Причём, сделал ей из лифчика уздечку.

— Уздечку из лифчика? — А он озорник, — восхитился Стакани, — хоть и интеллигент. Ну, и что дальше?

— Так вот, ездил он на ней абсолютно голый, и она была тоже голая. Причём, она не хотела быть лошадью, говорила, что уздечка её рот режет. А он принуждал её к этому и хлестал подтяжками. А когда мамаша Трези попыталась прекратить этот ипподром, он с криком «А, ну, оставь моего Росинанта, корова» лягнул её в живот, чем и столкнул с лестницы. В результате чего у мамаши Трези перелом руки.

— Как это хорошо, — обрадовался околоточный, вскакивая из-за стола. — Как это здорово!

— Извините, что интересуюсь, — заговорил полицейский, дежуривший ночью, — а что же хорошего в переломе руки мамаши Трези?

— Балда, это вовсе не хорошо, что уважаемой гражданке сломали руку, — пояснил Стакани. — А напротив, очень даже плохо. А хорошо то, что теперь мы прищучим этих мерзопакостных писак, этих поганых блюстителей гражданских свобод, чтоб их, собак, черви пожрали. О-о, сколько они попортили мне крови. Теперь мы им вкатим такой штраф, что мало не покажется.