Книга Чугунные крылья Икара, страница 24 – Борис Конофальский

— Чего-то тут воняет сильно.

— Синьор сторож от неумеренности питья животом страдает, вот и воняет, — пояснил хулиган.

А сторож, наконец оторвавшись от сарая и презрев все разговоры недоброжелателей насчёт своего живота, взял курс на свой родной угольный склад. Ему было тяжело идти, да ещё дохлая Жучка оттягивала руку. Но путь нужно было пройти. И сторожу очень хотелось побыстрее убраться из этого страшного места. И он шёл, продолжая ощущать ужасный дискомфорт в штанах. А путь его был через горы, и долог был его путь.

— Куда это его понесло? — удивлялся громила, глядя вслед сторожу. — Город-то направо, а угольный склад налево. А он вдоль моря в горы попёр.

— А нам-то что, — ухмыльнулся хулиган, — не наше дело, может быть, он альпинист.

— А-а, — сказал громила, — а зачем же ему, альпинисту, собака дохлая?

— А кто их, альпинистов, разберёт, они люди романтические, от них всего ожидать можно.

Громила ничего не ответил, он всего один раз в жизни видел альпинистов, которые у его мамаши покупали много самогона. Купили и ушли в горы, Серджо их больше никогда не видел. «Видать, они и вправду люди без кукухи в голове, эти альпинисты», — подумал он и пошёл поторопить брата с ужином.

«Как неприветливы холмы и склоны гор крутые ведут бродягу скорбною тропою. И нету в горном крае крова для страдальца, и только посох друг ему», — говорил древний поэт, упоминая горного путника. Но у того путника был хотя бы посох, а вот у сторожа Гальдини даже посоха не было. А вместо посоха была у него дохлая собака в сетке-авоське, да дискомфорт в гардеробе, да отвратительное самочувствие. Но в душе в непреклонного сторожа нарастал праведный гнев и даже злость. Злость сильного человека, который склонился, но ещё не сломлен. В воспалённом мозге Паскуале одна за другой всплывали страшные минуты его позора. То он вспоминал, как здоровенный гад дал ему под дых, то как на него наступали сапогом, то как заставляли его пить тёплую водку. Но больнее всего было ощущение опозоренных штанов.

— Не прощу, падлюки, не прощу, — шептал гордый сторож.

Паскуале шёл в гору, не разбирая дороги, он продирался сквозь заросли кустарника, спотыкался о камни и мечтал встретить ручей или хотя бы лужу, чтобы выпить воды. А уже темнело. Наконец мучимый жаждой сторож упал в колючий кустарник и заплакал. И не было у него сил, чтобы хотя бы вылезти из кустов и освободить от уколов измученное тело. А кроме уколов растения, неприятности ему доставляли и штаны, которые натирали мягкие ткани. Порыдав немного и попроклинав всех бандитов, хулиганов и прочих изготовителей горячительных напитков, он, наконец, собрался с духом и вылез из кустов, раздирая при этом и кожу, и одежду о шипы. Сетка-авоська истерзала мужественную руку сторожа, и Паскуале, поглядев на труп друга человека, отбросил его в сторону, но поклялся:

— Жучка, я этих скотов… Не прошу. Ненавижу. Клянусь.

Отбросив ненужный ему уже труп четвероного друга, сторож двинулся в темноту, уходя от угольного склада всё дальше и дальше и распугивая шумом и особенно запахом птиц и других обитателей этих горных склонов.

Описывать разговор Буратино с околоточным не имеет смысла. При всех своих многочисленных недостатках синьор Стакани был, в общем-то, человеком честным и даже, в какой-то мере, порядочным. Вернее, он пытался быть таковым, но обстоятельства всегда почему-то были выше его порядочности, как и в этот раз. Когда Буратино объяснил ему суть дела, Стакани вскочил, затопал ногами и начал что-то кричать и даже цитировать какого-то губернского начальника. Он стал грозить нашему герою всеми карами небесными и даже возбуждением уголовного преследования. Но всего одна фраза Пиноккио сломила дух этого честного человека. А звучала она так: