Книга Чугунные крылья Икара, страница 21 – Борис Конофальский

Собака даже не покосилась на хозяина после неподкреплённой делом команды «жрать». Она лежала себе, положив морду на лапы, видимо, обиделась на хозяина.

— «Голос», дура, что же ты меня перед людьми позоришь. «Голос!» — Паскуале Гальдини тяжело вздохнул. — Жарко, видать.

— Ну да, — сказал хулиган и протянул полный стакан водки сторожу. — А ну-ка, дядя, выпей за наше здоровье.

— Что же, я со всей признательностью, но только к этому делу я имею полную категоричность, — сказал Паскуале.

— А что так? — продолжал настаивать пацан, не отставляя стакан.

— Потому как имею на сей счёт свои соображения и считаю, что жратьё водки есть полное свинство, ибо человек, жрущий водку, есть свинья и валяется в канавах.

— А ты, дядя, случаем не того?… Не мусульманин ли? — спросил хулиган, ухмыляясь.

— Упаси Господь, вероисповедание у меня самое что ни на есть лояльное, в церкву хожу каждый месяц. И по праздникам, опять же, службу стою, но к зелью у меня присутствует натуральное отвращение, проистекающее от свинства, которое я наблюдаю в пьяницах.

— Слушаю я тебя, дядя, и восхищаюсь, — сказал пацан, — весь ты какой- то правильный и говоришь складно. Ты, наверное, образованный? — парень поставил стакан на землю перед сторожем.

— Образование у нас, слава Богу, умеренное, а люблю я газеты читать. Вот, к примеру, выписываю «Сад, огород», очень занимательные статьи были про баклажаны в последнем номере. Вы в этом годе баклажаны сажать не собираетесь?

— Нет, мы не по аграрной части, — сказал чернявый, — мы всё больше по промышленной, — к ужасу сторожа он достал из-под сюртука обрез и спросил: — Пить, значит, отказываешься?

— Со всем прискорбием — не могу, потому, как оно претит моим убеждениям, — сказал Гальдини, всё ещё надеясь сохранить и жизнь, и принципы.

— Люблю принципиальных, — сказал хулиган и выстрелил в собаку.

Бедное животное откинуло выстрелом на метр, и оно издохло почти сразу. Только чёрные пятна на пыльном песке, да скомканный труп — всё, что осталось от Жучки. А чернявый не спеша стал вытаскивать гильзу из обреза, гильза была горячей, пацан обжигался. Но вытащил её и вставил новый патрон. На шум выстрела пришли ещё трое весьма угрожающих людей. Но видя, что всё нормально, они, не говоря ни слова, ушли заниматься своими делами. А сам сторож, несмотря на жару, пребывал в состоянии некоторого озноба.

Он думал: «Чёрт с ней, с собакой. Как бы этот подонок в меня не пальнул». Видимо, эта мысль так чётко отпечаталась на лице Паскуале, что хулиган её тут же угадал и, засмеявшись, сказал:

— Да ты, дядя, не бойся, в тебя я стрелять не буду, — он помолчал и добавил: — Тебя мы утопим.

Озноб сторожа стал медленно сменяться столбняком, начинавшимся с ног. И пока он не сковал всё тело, сторож спросил:

— Можно я выпью?

— Почему же нет, только ты учти, дядя, это дело дюже свинское, — смеялся чернявый.

Гальдини схватил стакан, стоящий перед ним, дрожащей рукой и, расплескав добрую четверть, поднёс его к губам. Он стал пить медленно тёплую водку, сильно дёргая кадыком и стуча стеклом стакана об зубы. При этом жмурился. Допив всё до конца, он выронил стакан из ослабевшей руки:

— Ну и гадость, — выдохнул сторож. — Я так и знал, что это редкая дрянь, об этом врачи говорят и в газетах пишут.