Книга Чугунные крылья Икара, страница 152 – Борис Конофальский

— на телеграфистов. Перспективное направление.

— Верно, — произнёс Буратино, размышляя. — Всё верно. Вы как всегда правы, синьор Говорящий Сверчок. Надо учиться. Бандитизм — профессия бесперспективная. Я еду в столицу.

— Не теряй времени, беги, — произнёс Сверчок.

— До свидания, синьор Говорящий Сверчок. Вы мне всегда помогали, я никогда вас не забуду. Спасибо вам большое, — Буратино встал и пошёл к двери.

— Эй-эй, парень, а уговор?

— Какой уговор? — удивился Пиноккио.

— Про денежки, половина-то моя, — напомнило насекомое.

— А зачем вам деньги?

— Ну, уж это не твоя забота, давай половину, как договаривались.

— Вы знаете, — медленно начал Буратино, — я думаю, что деньги вам ни к чему, вы уже старенький, прощайте, синьор Говорящий Сверчок.

Буратино уже взялся за ручку, но Сверчок крикнул ему вслед:

— Стой, гад!

— Ну, что ещё? — недовольно поморщился Пиноккио.

— Если не отдашь мне половину, я скажу твоему отцу, что ты отправился в столицу.

— Какой же вы всё-таки меркантильный, — произнёс Буратино.

Он подошёл к комоду, позвякивая золотом в кармане, и вдруг легко, одним движением отодвинул комод и каблуком… хрусть! И нет больше синьора Говорящего Сверчка, один хитин да противная кашица среди многолетней пыли.

— Вот теперь вы уж никому ничего не скажете, — назидательно произнёс Буратино, — потому что доносить нехорошо.

После чего наш герой сделал ещё одно небольшое дельце. И навсегда покинул отчий дом, и покидал он его с чувством тревожной восторженности в душе, так как перед ним открывалась новая жизнь. Он ехал в столицу.

* * *

А отец его, сильно пивший сутки, вдруг почувствовал что-то неладное, сидя в любимом кабаке. Как будто что-то толкнуло его в грудь, да так, что сердце защемило. И мимолётная тревога коснулась его, и посреди ночи в смраде и дыму, в пьяном угаре заведения Карло протрезвел, как будто не пил никогда. Он поскрёб грязными ногтями растительность на груди и, даже не допив, поспешил на улицу. А на улице было прохладно и даже холодно. И собака выла как-то паскудно невдалеке, и во всём читалась тревога: и в бездонном небе с его дурацкими звёздами, и в круглой до идиотизма луне, везде жила и дышала тревога.

Карло подхватил свою шарманку и чуть ли не бегом кинулся домой. Задыхаясь, он открыл дверь, вошёл в помещение и застыл в темноте, как бы боясь кого-то вспугнуть. Но томилось сердце старого музыканта, и не выдержал он паузу, залез в карман, достал спички и зажёг одну из них. И первое, что увидел шарманщик, был белеющий листочек бумаги, прислонённый к горшочку, который стоял на столе.

Карло взял бумагу и, пока не догорела спичка, успел прочитать:

«Папаша, у меня неприятности, позаимствовал у вас деньжат. Не взыщите. При встрече верну. Ваш любящий сынок Пиноккио».

Спичка потухла, и Карло погрузился в темноту и стоял так долго, всем сердцем ощущая холод жизни. Затем в его мозгу затеплилась надежда, и он опять зажёг спичку, но, увидев вывернутую половицу и пустой горшочек на столе, музыкант не выдержал.

Он уронил шарманку, повалился на пол и заплакал горькими слезами. А затем медленно пополз к выходу, так как оставаться в этом осиротевшем доме у него не было сил. И только выбравшись на улицу, шарманщик закричал, не сдержав стон души. Да так закричал, что проснулись все соседи, заплакали дети, залаяли собаки и перепугалась всякая домашняя живность.

Проснувшиеся люди крестились, а в небо, прямо в круг жёлтой луны, летел крик. И кричал папа так, чтобы сынок его услышал, где бы ни находился.

— Убью, сво-олочь! — орал Карло, комкая прощальное письмо сына. — Убью, сво-олочь!