Книга Чугунные крылья Икара, страница 27 – Борис Конофальский

— Не скажу, — насупился Рокко, — пойду я лучше.

— Ну-ну, — сказал Буратино, — а когда хоть вернёшься?

— Часа через три, — крикнул Рокко, уходя.

— Ну-ну, — повторил Пиноккио и, подождав, пока приятель скрылся из вида, подозвал к себе Луку. — Лука, пригляди-ка за нашим другом. Что-то с ним происходит, а что не говорит. Боюсь, как бы беды не вышло.

— Я тоже заметил, — сказал Крючок, — скучный он какой-то стал в последнее время.

— Не то слово. На эту скуку у него что-то слишком много денег уходит. Так что ты походи за ним, понаблюдай. Только осторожненько, чтобы он тебя не заметил.

— Будь спокоен, — не без гордости заявил Крючок, — я опытный, да и Рокко дюжа бесшабашный, руки в брюки и песни свистит, а по сторонам никогда не смотрит.

— Хорошо, делай.

Лука убежал вслед за Чесноком, а Буратино ещё несколько секунд стоял, размышлял о друге: пугал его Рокко в последнее время, что-то с парнем происходило. А потом Пиноккио пошёл к Сальваторе Швейману и они занимались бухгалтерией почти час, пока его от этого увлекательного занятия не оторвал Крючок.

Он ухмылялся, и вид его был необычайно игривый.

— Ну, выяснил? — спросил его Пиноккио.

— А то б, — самодовольно скалился Лука, — всё выяснил. Знаю, в какое место Чеснок деньги вбухивает.

— Ну и в какое же?

— В пикантное.

— Точнее.

— Пошёл я за ним, значит, следом. Держусь метров за тридцать от него, смотрю. Он идёт, как обычно, песни свистит. Шёл я за ним, шёл и пришёл — знаешь куда?

— Не тяни, — сказал Буратино.

— Нипочём не догадаешься. Я бы и сам нипочём не догадался, если б сам всё не увидел своими глазами.

— Ты мне скажешь, наконец, куда ходит Рокко или будешь загадки загадывать?

— Так вот, — многозначительно произнёс Лука, — наш корефан Чеснок ходит в бордель мамаши Трези.

— Серьёзно? — усомнился Буратино.

— Вот тебе истинный крест, — перекрестился Крючок, — я и сам такой наглости заудивлялся. Бордель-то барский. А тут, здрасьте вам, Рокко Чеснок со своей шпанской мордой в приличное место лезет. И главное, нагло, так подходит к дому и давай в колокольчик звонить, как будто к себе домой пришёл.

— И?

— И открывает ему швейцар, морда — во, — Лука показал ширину лица швейцара, разведя руки на полметра, — да ещё в баках и фуражке с кокардой, как он с такой мордой только в одну створку двери пролазит, непонятно, ну, не поверишь, человек поперек тебя шире и сюртук у него с позументом, ровно генерал, а башмаки…

— Да подожди ты со своими башмаками — перебил приятеля Буратино, — ты про Рокко говори.

— Ну вот я и говорю. Как увидел я такого швейцара, так и думаю: вот сейчас брат Чеснок мордой по ступенькам-то и прокатится, сейчас ему швейцар-то и врежет. Какой там, этот морда-швейцар как Чеснока увидел, так и кланяться ему. Я так и обмер, чуть не до смерти. У меня аж от такого живот чуть не заболел. И смотрю, Чеснок-то наш на все поклоны швейцара глядит, как будто так и надо. Говорит ему что-то, чего, я не разобрал, а швейцар ему кивает, отвечает и пропускает в бордель.

— Пошёл я под окна, думаю: может, что подгляжу. Так хрен там чего подглядишь, занавески плотные, как парусина, да и щелей нету. А вот как кто-то на музыке тренькал, слыхал, эту штуку они пианино называют. Слышал, опять же, как девки хихикали. В общем, весело там, — закончив рассказ, Лука стал ждать, что скажет Буратино.