Книга Шантаж и другие соблазны, страница 137 – Кири Т.

Когда я пытаюсь сесть прямо, под мной раздаётся скрип. Что-то туго стягивает запястья, врезаясь в кожу при малейшем движении. Перед глазами всё плывёт, а потолок — деревянный, будто сколоченный вручную — качается, будто лодка в бурном море.

Воздух пахнет дымом и деревом. Запах старости.

Я сильно моргаю, пытаясь прочистить зрение. Где я, чёрт возьми? Что произошло…

Феникс.

Чёрт побери. Всё обрушивается на меня разом.

Шоу Лаки. Хаос. Люди бросались на сцену после того, как Лаки упал. Но потом появился Феникс. Резкий укол в шею — и после этого я ничего не помню.

Боже правый, как всё могло так измениться за короткий промежуток времени?

Желудок сводит узлом.

Я заставляю себя сфокусировать взгляд. Нужно понять, где я, нужно придумать, как отсюда выбраться. Шея протестует, кричит от боли, но я оглядываюсь вокруг, впитывая каждую деталь. Это точно не клиника. Не тот гладкий хромовый ад, который он называет центром оздоровления. Это место меньше. Тише. Более… деревенское. Хижина. Я слышу, как ветер скребётся в окна, изредка раздаётся стук песчинок о стекло.

Я сижу на стуле, мои запястья привязаны стяжками к подлокотникам, а лодыжки к ножкам. Я посреди гостиной. У стены стоит потертый диван и еще один такой же стул, как тот, к которому привязана я. Напротив меня столовая с небольшим столом и четырьмя стульями. Рядом кухня с белыми шкафами и разделочными досками. Входная дверь находится позади меня, в прихожей. Справа от меня коридор, но я не вижу, что там дальше.

Мой мозг перебирает все сценарии, которые я видела, всех людей, которых я убила, все ловушки, которые я расставила, — и я все равно не могу найти в инструкции страницу, посвященную этому. Я никогда не оказывалась в такой ситуации. Я была слишком осторожна. Слишком незаметна. Но на этот раз все по-другому. Этот хищник заметил меня. Дважды. А может, и тридцать раз, если считать все случаи, когда я бросала ему вызов в сети.

Я снова проверяю стяжки. Пластик впивается в запястья. Они уже ярко-красные. Тяну за лодыжки, но не получается.

Ладно, думай. Дыши. Наблюдай.

Я осматриваюсь: один выход, одно окно достаточно большое, чтобы через него можно было вылезти, но слишком узкое. Если я смогу допрыгать до кухни, то, возможно, найду нож и освобожусь. Гудение, которое я слышу, — это, скорее всего, генератор, а значит…

— Тебе идет неподвижность.

Мой пульс учащается так сильно, что я слышу стук в ушах.

Феникс выходит из коридора босиком, в закатанных до локтей рукавах, с идеально уложенными волосами, словно собирается снимать ролик о медитации. Вот только выглядит он ужасно. У него подбиты оба глаза, разбита губа, вся левая сторона лица в синяках от ударов, которые ему нанес Лаки.

Но сейчас он спокоен, его поза безупречна. Он не злится и не мстит. Не злорадствует. Просто уверен. Как восходящее солнце, как пунктуальная смерть.

Он одет не так, как раньше. Обычно на нём струящиеся, свободные льняные одежды. Но не сегодня. Сегодня на нём простая чёрная рубашка с длинным рукавом и синие джинсы, будто он собирается выйти из хижины и наколоть дров. Исчез гуру, которому тысячи поклоняются, словно Иисусу.

— Я надеялся, что мы усвоили урок в тот день, когда всё пошло прахом, — говорит он, обходя меня кругом и не сводя с меня взгляда. — Но потом, когда я просмотрел записи с камер и уловил лишь проблеск твоих волос, я осознал, что всё далеко не закончено. Уиллоу Вейл не так проста, как кажется, и она не сдается, — его голос мягкий, низкий, каждое слово пропитано чем-то безмятежным и холодным.