Книга Шантаж и другие соблазны, страница 109 – Кири Т.

Жизнь коротка. Слишком коротка, чтобы сдерживаться.

И тут меня настигает истина — резкая, чистая, неизбежная:

Я его люблю.

Не только за тело, хотя, чёрт возьми, оно несправедливо совершенное. Не только из-за одержимости или из-за того, как он смотрит на меня, будто я одновременно чудо и катастрофа. А за всё целиком. За опасность, за запутанное, почти нереальное прошлое, за безумную преданность, за ту мягкость, которую он пытается спрятать за шутками.

Признаться в этом даже мысленно кажется безрассудным, но уверенность оседает в груди, словно сталь, и я уже не могу её остановить.

Я люблю Лаки.

И я готова идти до конца.

Он приземляется с глухим стуком, безупречно завершая трюк, будто самый крутой мститель во всей команде. Его взгляд находит меня, и эта улыбка — та самая, что каждый раз лишает меня равновесия, — расцветает во всю ширь, будто во всём этом зале, полном людей, кричащих ему указания, существую только я.

Думаю, он даже не подозревает, что только что произошло у меня внутри.

Пламя не угасает, пока репетиция идёт своим чередом, напротив, разгорается ещё сильнее. Наблюдать, как он карабкается, переворачивается, рискует, властвует, — наблюдать, как он просто остаётся самим собой, — всё равно что смотреть, как кто-то поджигает всю мою жизнь и бросает мне вызов пройти сквозь пламя.

И я уже знаю, что пройду. Да чёрт возьми, я побегу.

Драматическая музыка обрывается, и это становится ясно, будто кто-то выкрикнул вслух: репетиция окончена. Команда начинает сворачиваться, голоса перекрывают друг друга, пока все собирают оборудование и спорят о тайминге. Лаки освобождается от полотен, спрыгивает на мат и направляется прямо ко мне, с этой своей нагловато-уверенной походкой, которая, по идее, должна быть запрещена законом.

— Ты ни разу не моргнула за всё время, — говорит он с кривой усмешкой, капли пота стекают по его подбородку.

Я поднимаюсь с кресла и подхожу к краю сцены. Лаки протягивает мне руку и одним рывком втаскивает меня к себе.

— Я всё это время проявляла колоссальную выдержку, — признаюсь я с ухмылкой. — Сейнт Шейд вживую, без маски, это тело…

Он обрывает меня, с рыком обхватывает за талию и притягивает к себе для поцелуя.

Поцелуй жаркий, беспорядочный, на вкус как соль и адреналин. Я теряюсь в нём, пока Марко не прочищает горло.

— Мы, вообще-то, ещё не освободили помещение, — сухо замечает он.

— Ведите себя прилично! — кричит Джуно, ухмыляясь, закидывает сумку на плечо и направляется к двери.

Тоби складывает ладони рупором у рта:

— Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я!

— То есть вообще ничего, — тут же парирует Джуно, исчезая в коридоре.

Лаки, не отрываясь от меня, показывает им всем средний палец через моё плечо. Наконец он отстраняется, прижимается лбом к моему лбу и бормочет:

— Идиоты-вуайеристы.

Команда расходится, голоса отдаются эхом, люди прощаются. Дверь сцены закрывается, оставляя нас одних — только мы, полотна и гул пустого театра.

Лаки наклоняет голову, в глазах пляшут озорные искорки.

— Не против подождать пару минут, пока я быстро приму душ? Хочу тебе кое-что показать.

— Конечно, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не представлять, как будет выглядеть это «кое-что».

Я — его добровольная пленница, когда он берёт меня за руку и ведёт по короткому коридору за репетиционной площадкой. Его ладонь тёплая, улыбка дёргается, будто он пытается сохранить секрет, но терпит сокрушительное поражение. Мы идём по тёмному коридору, пока не добираемся до гримёрки Лаки. Он исчезает в ванной на пять минут. Я коротаю время, отвечая на запросы о записях на сеансы.