Книга Мимо открытых окон, страница 56 – Брин Гринвуд

Из-за этого Оуэну однажды крепко досталось. Он хвастался стрельбищем, пальбой из пистолета, и двое школьных друзей назвали его вруном. Тогда Оуэн позвал их в гости. Когда Синтия вернулась с работы, трое мальчишек на заднем дворе стреляли по мишеням: не всерьез, просто баловались.

Потом домой пришел отец, и я, ожидая канонады совсем другого рода, спряталась в своей комнате, но он вытащил меня оттуда.

— Она тут ни при чем, – сказала Синтия. Оба были в рабочей одежде: отец в костюме, мачеха в платье в горошек и темно-синем блейзере.

— Плевать. Она должна это видеть. Пусть посмотрит.

Тем, что мне надо было видеть, оказались четыре арбуза, выстроившиеся вдоль забора стрельбища, каждый размером с голову. Отец купил их по дороге домой. Он выстроил нас – Оуэна, его друзей и меня – в своем кабинете, сфотографировал каждого и распечатал лица в натуральную величину.

После этого он выгнал нас на стрельбище и заставил приклеить наши портреты к арбузам, а потом стрелять в своих двойников. Я стреляла, как учили: приняла правильную позу, дождалась, пока руки не перестанут дрожать, прицелилась в мишень и нажала на спусковой крючок. Помню, как пуля пробила дыру в фотографии моего смущенного лица. Помню звук: влажный взрыв, вызванный проходящей насквозь пулей. Отец, широко улыбаясь, повел нас осматривать арбузы.

— Вот почему мы не балуемся с пистолетами: это не игрушки, – сказал он, подталкивая лоснящейся модельной туфлей остатки разбитого арбуза к Оуэну. – Представь, что это твоя голова. Или голова твоей матери. Вообрази, как мозги и кровь текут из черепа.

Я представила это так ясно, что меня вырвало, и школьный обед забрызгал арбуз и отцовские туфли.

— Господи, Беатрис. Не будь такой неженкой, – проворчал отец.

Я как раз вспоминала тот случай, когда заработал интерком.

— Ужин в столовой, – сказала Исабель.

Ребенка убили, и ужин слегка запоздал.

Я пошла в столовую и открыла дверцы кухонного подъемника. Но, вместо того чтобы достать поднос с едой, крикнула в шахту:

— Зачем они убили ее?

— В отличие от тебя, я не идиотка, поэтому не спросила.

— Вы знали, что ее хотят убить.

Интерком у меня за спиной загудел, и Исабель сказала:

— Это ты виновата, что ее застрелили. Неужели ты думала, что пуля лучше инъекции?

Как будто я прикидывала, какая смерть лучше. Я пыталась спасти Мину жизнь.

— Чего требовали от ее отца? – спросила я.

— Хватит вопросов! Ответов нет! Ты слышишь меня?

Я никогда не слышала в голосе Исабель такой безысходности. Она словно кричала в бездну. Без всякой надежды. Интересно, плакала ли она, оставшись одна. Если она вообще способна плакать.

— Слышу. Что мне сказать мальчикам?

— Ничего.

— Как ничего? Они же видели, как Мину…

— Сама виновата. Надо было запереть их по комнатам.

— Я им не тюремщица. Это ваша работа.

— Так ты собираешься кормить детей или будешь морить их голодом? – поинтересовалась Исабель. Словно это я бездушное чудовище.

Еда как наказание. Еда как извинение. Еда как награда.

В тот вечер у нас было и то, и другое, и третье. Сухие куриные грудки с разваренной брокколи и перемасленным картофельным пюре, а еще куски шоколадного торта со слоем крема вдвое толще обычного. Знала ли Исабель утром, когда готовила торт, что Мину никогда его не попробует?