Книга Мимо открытых окон, страница 22 – Брин Гринвуд

— А что еще мне делать? Я просто хочу кофе.

Горло мне защекотал ползучий усик канзасской любезности, который чуть не заставил меня предложить: «Я могу сварить тебе кофе». Это была плохая идея по двум причинам: я подозревала, что моя услужливость разозлит Исабель, а также будет способствовать наведению мостов между мной и мордоворотами, чего мне не хотелось. Поэтому я промолчала.

Дверь столовой открылась. Нестор после разговора с отцом выглядел неплохо. Он явно плакал, но не сильно. Мальчик сразу же бросился ко мне, желая поскорее удалиться от Исабель и компьютера.

— Можем мы договориться, чтобы завтра нас выпустили гулять во двор? – спросила я у Исабель.

— Нет.

Она не удостоила нас больше ни словом, и я покорно повела Нестора наверх, но в душе у меня нарастала ярость. Мы провели взаперти всю зиму. Согласно моему календарю, начинался девятый месяц нашей неволи.

С Эйденом я не разговаривала с того дня, как познакомилась с ним, но часто использовала его как магический шар для предсказаний. Увидев парня из окна, я пыталась догадаться по его поведению, каким будет день. Если я махала ему и он отвечал тем же, день предстоял хороший. Временами он махал первым, что давало мне необъяснимую надежду на будущее. Несколько раз садовник в качестве приветствия прикоснулся к своей бейсболке, и это обычно означало, что дела идут неважно. Порой он не обращал на меня внимания, поскольку не видел меня, сосредоточенно толкая снегоочиститель или тачку. Случалось, Эйден замечал, что я ему машу, но предпочитал не отвечать, благодаря чему становилось ясно: Исабель пребывает в дурном настроении и денек выдастся непростой. А однажды он как ошпаренный выбежал на улицу, показывая дому средний палец. То был страшный день, прошедший в попытках представить, что вынудило садовника поссориться с нашей тюремщицей, и подготовиться к тому, чем это может аукнуться для нас, обитателей второго этажа.

В то утро, когда Исабель отказала нам в прогулке, я не стала ждать предзнаменований от Эйдена, иначе потеряла бы запал. Но представься случай высказать свои мысли прямо в лицо Исабель, я бы определенно струсила.

Вместо этого я отослала вниз тарелки после завтрака вместе с запиской: «Нестору восемь лет, и ему нужны солнечный свет и свежий воздух. Пожалуйста, разрешите нам выйти на прогулку». Я не стала складывать лист бумаги и положила его поверх посуды, чтобы наша тюремщица не могла его не заметить.

Она не ответила, поэтому на следующий день я написала снова: «Если суть в том, чтобы Нестор оставался здоровым, разве вас не беспокоит, что его развитие тормозится из-за постоянного нахождения в доме?»

И опять ответа не было.

Я подождала три дня, убедилась, что Эйден помахал мне рукой, и осмелилась написать еще одну записку, уже не столь кроткую, как предыдущие: «Даже к собакам относятся лучше: их не заставляют жить в конуре, никогда не видя солнца».

Через несколько минут после того, как записка опустилась в подъемнике на кухню, интерком щелкнул.

— Я не читаю твои гребаные записки, – прорычала Исабель.

— Читаете, иначе не знали бы, что я их посылаю. – Это был мой самый дерзкий ответ с тех пор, как она пригрозила мне электрошокером, когда я держала на коленях Нестора. Живот так свело, что я опасалась, как бы завтрак не полез наружу.