Книга Мимо открытых окон, страница 181 – Брин Гринвуд

— Я над этим работаю, но не уверена, что достойна счастья.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я убийца, – ответила я.

— Ничего подобного.

— Ты забыл, что я убила троих?

Я пристально посмотрела на Бернеста, пытаясь представить, как он вошел в тот дом после моего отъезда. Увидел кровь, тела. Но ничто из этого не отражалось у него в глазах.

— Тебе удалось доставить детей в безопасное место?

— Да. – Единственное, что я знала точно.

— Значит, это было не убийство, а вынужденная оборона. У Джеки и Садика все благополучно?

— Они дома, и им ничто не угрожает. Иногда я думаю, что мне пора их отпустить, перестать отвечать на их письма, чтобы они могли жить дальше. – Было большим облегчением сказать это вслух тому, кто понимал, о чем речь. Я пыталась ходить к психологу, но у меня была слишком богатая предыстория, которую не удалось бы объяснить, не показавшись сумасшедшей. Да и сама предыстория казалась безумной.

— От этого не избавишься, – возразил Бернест. – Ты все еще нужна детям. Возможно, всегда будешь нужна. А что Нестор?

— Я даже не пыталась связаться с ним. Мне кажется, не стоит его волновать воспоминаниями.

— Ты правда так считаешь? – В его глазах что-то изменилось, какая-то тень заслонила свет.

— Думаю, Нестору лучше ничего не знать обо мне. Я и так беспокоюсь, что для Джеки и Садика всегда останусь напоминанием о самом страшном периоде их жизни.

— Не надо было мне сюда приходить. Прости. Наверно, это эгоистичный поступок, но я не ожидал, что будет так тяжело в одиночку пытаться стать цельным человеком. Я думал, может, если ты… Но я понимаю, почему ты не хочешь пускать меня в свою жизнь. – В его взгляде, однако, не было никакого понимания. Только печаль, напоминающая открытую рану.

— Я такого не говорила.

— И все же ты считаешь, что Нестору без тебя лучше. Разве это справедливо не в обоих направлениях? Если ты плохое воспоминание для детей, разве это не значит, что я плохое воспоминание для тебя? Только еще хуже. Ты-то никогда не обижала их, в отличие от того, что сделал с тобой я.

Я взвесила его слова как можно более беспристрастно. Теперь, когда изначальная паника убавилась до низкого гула сомнений, я спрашивала себя: обижал ли меня Бернест? Оставил ли он по себе только плохие воспоминания? Я не смотрела на него и потому вздрогнула, когда он внезапно наклонился вперед и встал.

— Я поеду, но слушай… даже если ты не можешь простить меня, прости хотя бы себя. Ты была единственным лучиком света в том месте. Я понимаю, что мое мнение мало значит для тебя, но мне кажется, неплохо бы спросить Нестора, хочет ли он поговорить с тобой.

— Подожди, – остановила я его.

Бернест постоял, стискивая одной рукой пиджак, но потом снова сел и придвинул кресло ближе, так что наши колени соприкоснулись. Когда пиджак соскользнул на пол террасы, он даже не обратил на это внимания. Взяв мою руку, по-прежнему стискивающую подлокотник, он сжал ее между своими ладонями. Костюм не сочетался с его руками: такой наряд к лицу людям, не занимающимся физическим трудом, а у него ладони были в мозолях.

Сердце сжалось так, что я ожидала приступа, но узел внутри меня развязался сам по себе. Я провела слишком много времени, мучаясь от стыда и ненавидя себя, но не могла ненавидеть Бернеста после всего того, что ему пришлось пережить. Но почему же тогда я так строга к себе?