Книга Запретная. Исцеление, страница 27 – Кэти Андрес

— А если тебя кто-то увидел?! Что обо мне подумают?! У нас камеры на каждом шагу!

Рома не отвечает. Он смотрит на меня сверху вниз с такой снисходительной, хищной усмешкой, что мне хочется его ударить.

Он неспешно скидывает пальто, бросая его на пуфик. Затем, абсолютно не обращая внимания на мою истерику, разувается, аккуратно сдвигая свои кроссовки в сторону, и по-хозяйски проходит вглубь квартиры.

Просто идет вперед, засунув руки в карманы брюк, словно он здесь живет. Словно это он оплачивает счета.

— Романов, я с кем разговариваю?! — иду за ним следом, задыхаясь от ярости. — Пошел вон отсюда! Сейчас же!

Он останавливается посреди моей огромной, вылизанной до блеска гостиной. Медленно обводит взглядом минималистичный интерьер. Белые стены, холодный камень, черная кожа диванов, ни одной лишней детали.

— Холодно тут у тебя, — наконец произносит он своим низким бархатным голосом, поворачиваясь ко мне. — Как в морге. Идеально подходит для ледяной королевы.

— Тебя не спрашивали! Выметайся! Ты добился своего, поиграл на моих нервах, самоутвердился! Что тебе еще нужно?!

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно пячусь, пока не упираюсь спиной в холодную поверхность мраморного кухонного острова.

Рома подходит вплотную. Опирается руками о столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку. Нависает так, что я снова чувствую этот терпкий запах виски на его губах.

— А где же твой верный пудель? — обманчиво мягко интересуется он, скользя взглядом по моему лицу. — Я-то думал, вы тут сейчас будете меню на свадьбу обсуждать. А он, оказывается, в соседнюю дверь шмыгнул.

Мои глаза расширяются. Он видел.

— Не твое дело.

— Моё, Кира. Всё, что касается тебя, — моё дело. — Он наклоняется еще ближе, его нос почти касается моего. — Вы даже не живете вместе. Вы не спите вместе. Вся эта ваша помолвка — такой же дешевый, пластиковый фейк, как и он сам. Ты сидела напротив него, а хотела меня.

— Ты животное! — бью его свободной рукой в грудь, но это всё равно что бить бетонную стену.

— Да и тебе это нравится.

Он резко, одним движением подается вперед, вжимая меня в холодный мрамор своим горячим, тяжелым телом.

Воздух со свистом вырывается из моих легких.

— Ты ушла, бросив меня, — его голос падает до хриплого, пробирающего до костей шепота. — Кричала, что ненавидишь. Ты сделала всё, чтобы я чувствовал себя куском дерьма, когда улетал. А теперь посмотри на себя.

Его свободная рука ложится мне на шею, большие пальцы надавливают на пульсирующую вену.

— Одно касание, Кира. Одно. И ты плывешь.

Я смотрю в его глаза, и по моим щекам вдруг катятся злые, горячие слезы бессилия. Я ненавижу его. Ненавижу себя.

— Зачем ты пришел? — шепчу — Зачем ты ломаешь мне жизнь?

Рома замирает. В его взгляде вспыхивает победное, дикое торжество.

— Ты мне нужна.

— Я не твоя!

— Моя, — отрезает он, и в этом слове нет ни капли сомнения. — Ты была моей с той самой ночи. И ты будешь моей. А твой татуированный клоун пойдет искать себе другую марионетку для пиара.

— Ты не посмеешь…

— Посмею, Кира. Я не тот пацан, который послушал твоего брата и ушел в сторону, чтобы дать тебе «нагуляться». Я вернулся. И я заберу свое.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои.

В этот раз в поцелуе нет уличной ярости. В нем — абсолютная, глухая, собственническая уверенность. Он целует меня так, словно ставит клеймо. Медленно, властно, проникая языком глубоко, заставляя меня приоткрыть губы и сдаться.