Книга В горе и в радости, страница 52 – Юлия Резник

— Я думал, нас ждут долгие посиделки.

— С чего бы? Не у всех завтра выходной. Нинусь, кушать хочешь?

— Нет. Мы с папой ели пиццу.

— Прекрасно.

Демонстративно тяжело вздохнув, возвращаюсь в кухню и принимаюсь убирать со стола, когда поверх моей схватившей тарелку руки ложится его ладонь. Замерев, как мышь под веником, оборачиваюсь.

— Не спеши, — негромко замечает Леван. Я сглатываю, завороженно глядя на его губы.

— В смысле? Я хочу убраться. И пораньше лечь спать.

— Это всегда успеется. Давай посидим. Я правда купил хорошего вина.

— Нисколько не сомневаюсь, что ты в этом знаешь толк, — зачем-то быкую. Кахиани смотрит на меня из-под тяжело опущенных век.

— Вот и правильно. Я, знаешь ли, гурман. Это мое проклятье.

— Жаль, это относится только к еде.

— Ну почему же?

— Ой, да брось. Видела я, кого ты трахал, — отжав салфетку, зло отшвыриваю ее в раковину. Юлька, конечно, молодец. Говорит, мол, лови кайф, и ни о чем не думай. Бери от жизни все. А я не могу.

Леван щурится. Пока я бурлю, как чайник, он просто смотрит. Спокойно. Нагло. Как-то… уверенно. Словно нисколько не сомневается, что победит. Пусть не сейчас, пусть позднее. Но неизбежно, да.

— Я был дураком.

— Угу. Именно. Конченым мерзавцем!

— Уже было, — фыркает. — Но я не против второй серии.

Я поворачиваюсь, чтобы вытереть стол, но он не дает, сковав меня по рукам объятьями, в которых мне почему-то так хорошо! Я замираю. Зря… Не нужно было останавливаться. Слушать. Чувствовать. Его ладонь будто вскользь спускается вниз по моей заднице. Но это неслучайно. Он точно знает, что делает.

— Присядь. Расслабься хоть немного, — просит Леван, потираясь носом о мой висок. Взволнованно облизав губы, я бросаю взгляд на дочь, которая терроризирует Борьку в гостиной. И без сил опускаюсь на стул. Ну не будет же он меня насиловать при дочери?! А вина и правда хочется. Тем более хорошего.

Леван откупоривает бутылку. Я напряженно слежу за тем, как движутся его сильные умелые пальцы.

Момент совершенно очаровательный. Шикарный он… Пытаюсь вспомнить, почему в это нельзя влезать снова. Даже воскрешаю в памяти образ Валентина. У него такие глаза… В них ум, уверенность, в них целая вселенная… Но цепляет, конечно, красивая задница Левана. На которую я беззастенчиво пялюсь. Настроение меняется, как вода в унитазе.

Леван протягивает мне бокал. Отпиваю сразу половину.

— Ну кто так пьет?! Ты ж ни букет не почувствовала, ни…

— Ой, да ладно тебе.

Смеется. Нинка в проходе косится на нас. И, будто вдруг решив, что нам не помешает побыть вдвоем, несется, чтобы прикрыть дверь. Вот что бы она понимала!

— Ну, в чем твоя проблема? Ты такая напряженная…

— В том, что рядом со мной живет человек, которого я совершенно не знаю?

— Я и сам себя не знаю. И ты, я уверен, тоже.

— Бред.

Кахиани задумчиво крутит в руках бокал.

— Поверь, человек в принципе ничего не знает о себе, он о себе лишь догадывается.

— Я себя знаю, — упрямо стою на своем. — Знаю, что никогда не оставлю в беде, никогда не предам, не причиню боли…

Леван прерывает мою речь, коснувшись губ большим пальцем. Я дергаюсь. Он наклоняется. Целует скулу, дрожащие веки, бровь. Действуя неторопливо, даже медитативно, он своими ласками размягчает одеревеневшие от напряжения мышцы.

— Хватит, — едва ворочая языком, шепчу я. И к моему удивлению, Леван послушно убирает руки, возвращаясь к своему месту. Не зная, куда себя деть, пью опять. Машинально дотрагиваюсь до местечка, где лица касались его наглые губы. Кошусь на него из-под насупленных бровей. Наверное, если бы он так уж меня хотел, мог бы действовать и понастойчивей, так? А значит, что? Значит, не так уж ему это и надо.