Книга В горе и в радости, страница 38 – Юлия Резник

— Давно вернулась?

— Только что.

— М-м-м… И что? Любуешься?

— Тобой, что ли? — фыркает. — Чего я там не видела?

Оу, ну, тут мы уже повторяемся. Отчего-то волнуюсь. Киваю на пакет из ветклиники, зажатый в её руке:

— Ну, что сказали?

— Прянику примерно месяц от роду. Птенец упитан, в обезвоживании не замечен. Двигательная активность в норме… ну, настолько, насколько это вообще возможно в его случае.

— Это я заметил, — бурчу.

— Из плохого, — продолжает она, — у него пока не развиты охотничьи реакции. Если оставить его, как есть, он погибнет. Поэтому либо мы ищем центр реабилитации, где его научат добывать еду, летать и жить в природе… либо…

— Либо? — подаюсь вперёд.

— Никаких либо, — Женя закатывает глаза. — Он хищник. Через пару месяцев он здорово вымахает и вполне сможет сожрать и Бориса, и Апероль.

— Борьку не жалко, — честно признаюсь.

— Борьку жалко мне, — фыркает она. — Поэтому центр — лучший вариант. Они сказали, что возьмут Пряника, но не раньше, чем через неделю.

— Остается надеяться, что за эту неделю никто не пострадает.

Женя улыбается. Недолго, правда. Тут же сглаживая эмоцию:

— Ладно. Мне ещё ужин готовить.

Плетусь за Женей в кухню, как на веревочке. Часы на микроволновке показывают…

— Ого! Пять?! Что тебя так надолго задержало?

Женя, не поворачиваясь ко мне, шуршит пакетом под мойкой. Вид что надо. Задница у нее — отпад:

— Машина, — сообщает она, закидывая пару картофелин в раковину.

— Что машина? — туплю я, по самое не хочу впечатленный открывшимся мне видом.

— Сдохла.

Я моргаю.

— Это как — просто сдохла?

Она бросает на доску лук, режет слишком резко, будто вымещая на нем скопившуюся за день злость:

— Вот так, Леван! Ты вообще помнишь, сколько ей лет?!

Нет, конечно.

— Чего не позвонила? — непонятно почему злюсь.

— Кому? — она бросает взгляд через плечо.

— Мне! — рявкаю, опять же совсем не по делу. Женя отворачивается. Ее лопатки под тоненьким свитерком поднимаются и опускаются, как-то странно дрогнув.

— Наверное, потому, что давно привыкла сама решать свои проблемы.

И опять меня пробивает.

— Отвыкай.

— Серьезно? Господи, Кахиани… Зачем? Ты сегодня здесь, завтра неизвестно где.

Схватив полотенце, Женя принимается с остервенением тереть и без того безупречно чистую столешницу. Я немного задыхаюсь… Это больно. В смысле — ей больно. Но ее боль я почему-то ощущаю как свою собственную.

Интересно, а как это… Как? Когда тебя так любят?

— Жень, — шумно сглотнув, подхожу к ней вплотную. Губами утыкаюсь в макушку, руками сжимаю подрагивающие плечи. Мне не нужно видеть её лицо, чтобы понимать, как у нее подгорает... А у меня… У меня под рёбрами что-то едва ощутимо шевелится. Будто цветы распускаются, да… Мягко касаясь окаменевшего сердца нежными лепестками. Это совершенно новое, острое чувство.

Женя шепчет:

— Ой, оставь это все! Не надо… Не надо вот так… — но не отстраняется. Я вдавливаюсь лбом в её волосы, сжимаю её бедра сильнее, чем надо. Контроль ускользает.

— Как?

— Хватит, — чуть не плачет и, наконец, вырывается из моих рук. — Пойду посмотрю, как там Нина. Она что-то слишком долго спит.

И исчезает в коридоре.

А я остаюсь стоять посреди кухни, упершись ладонями в столешницу. Ебать. Что ж так накрывает-то?! Желание, злость, тревога, вина, что-то похожее на нежность и ещё что-то, очень похожее на страх.