Книга Запретная. Искушение, страница 89 – Кэти Андрес

— А ты? Тебе тридцать. Ты сказал уже нагулялся, что тебе нужна стабильность, семья, борщ по выходным и тихие вечера. Ты для неё сейчас — как якорь. Надежный, тяжелый, но якорь.

— Я не якорь, — огрызнулся, сбрасывая его руку. — Я могу дать ей всё, что она захочет.

— Можешь? — Егор посмотрел на меня с жалостью. — Ты будешь бегать с ней по рейвам? Смотреть, как на неё пялятся малолетки? Ревновать к каждому столбу? Ты её задушишь своей заботой похлеще меня. А она… она сейчас будет пробовать жизнь на вкус. Разную жизнь. И разных мужчин.

Эти слова ударили под дых.

— Заткнись.

— Правда глаза колет? — Егор не отступал. — Послушай меня. То, что сейчас между вами… это не любовь, Ром. Это благодарность. С её стороны. Ты был рядом в самый страшный момент. Ты стал её спасательным кругом. Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать. Это «синдром заложника», адреналиновая привязанность. Называй как хочешь. Но это пройдет.

Он выкинул окурок в лужу.

— Она выйдет из больницы, вдохнет свободы… и поймет, что ты для неё слишком сложный. Слишком взрослый. Слишком «друг брата». Она захочет легкости. И она уйдет.

Он заглянул мне в глаза.

— Отпусти её сейчас. Дай ей пожить. Если это твоё — она вернется, когда нагуляется. А если нет… значит, ты просто был хорошей сиделкой. Не будь эгоистом, Ром. Она молодая девка. Ей летать надо, а ты её сразу в золотую клетку серьезных отношений тащишь.

* * *

Я отдернул руку от дверной ручки, словно она была раскаленной.

Слова Егора звенели в ушах.

«Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать».

«Ей захочется наверстать всё, что она упустила».

«Ты для неё — якорь».

Может, он прав?

Я вспомнил, как она говорила у родителей: «Я просто хотела поиграть в счастье». Поиграть. Потому что боялась смерти.

А теперь смерти нет. Теперь у неё впереди целая жизнь. Кастинги, съемки, поклонники, молодость. Я видел, как на неё смотрели фотографы. Как на неё смотрели парни в коридорах. Она — огонь. А я?

Я тридцатилетний боец с разбитым лицом и сложным характером.

Если я сейчас войду туда… Если я снова привяжу её к себе… Не стану ли я тем самым тюремщиком, которого она так ненавидит в Егоре?

Она только что кричала, что хочет свободы. Что хочет сама решать.

И она сказала: «Видеть вас больше не могу». Вас. Обоих.

Значит, я для неё сейчас в одной лодке с Егором. Часть той прошлой, больной жизни, от которой она хочет отмыться.

Боль резанула по сердцу тупым ножом.

Я — прошлое. Я — костыль, который нужен был, пока она училась ходить. А теперь она побежала. И костыль нужно отбросить, чтобы не мешал.

— Будь счастлив, Егор, ты умеешь убеждать, — прошептал я в пустоту коридора.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Бросил последний взгляд на белую дверь с номером 402. За ней была моя девочка. Моя любимая, шрамированная, дерзкая девочка, которая только что обрела крылья.

Я не буду их подрезать.

Развернулся и пошел прочь по длинному коридору, чувствуя, как с каждым шагом внутри разрастается черная дыра.

Я уходил, оставляя её одну, потому что поверил, что так для неё будет лучше.

Потому что Егор, сука, был чертовски убедителен.

Пол года спустя...

Клуб «Атмосфера» гремел басами так, что вибрировала даже жидкость в моем стакане с виски. Вокруг мелькали вспышки стробоскопов, дорогие платья, дешевые понты и пьяные лица.